Читаем Стражи на башнях онлайн бесплатно

— Доктор Тэллу — изолятор три. Доктор Тэллу — изолятор три…

В изоляторе было светло и сухо. Ребёнок уже умирал. Он прожил в моём Замке три недели и за это время прошёл весь путь от средней степени истощения до несомненного угасания.

— …Сначала плазма помогла, но… Майа, у него фактически нет иммунитета. Уже нет. Ему становится всё хуже. Смотри сама…

Я протянула руку за историей болезни.

Сверху лежала фотография: наш малыш три недели назад, аккуратно укутанный в тёплое синее одеяло. Несовершеннолетнего пациента 598-XY2504 самым классическим образом подбросили в нашу «детскую корзинку» в Западной стене, существующую специально для этой цели. Сероглазое худенькое дитя на четвёртом месяце жизни, как все подкидыши, безымянное — то есть для документов Джей Ди. К истории болезни прилагалась записка, засунутая подбросившими его людьми в детскую рубашонку. Записка была зачем-то сфотографирована, и эта фотография тоже прилагалась. На снимке и в записке красовалось одно-единственное слово — угловатый почерк, жирный красный маркер. «Кровь».

И всё. Что это значит? Младенцу необходима кровь? У него болезнь крови? Интересно, какая дура это писала? Если бы я взялась за сопроводительное письмо для больного младенца, которого собираюсь подбросить врачам, я бы по крайней мере сделала это письмо понятным. Люди…

Чужая кровь ему, впрочем, ничем не поможет. Мы просто не можем её ему перелить, потому что… Потому что она его тут же убьёт.

Вот, симптомы. Потеря веса, расстройство пищеварения, температура, рвота, приступы поноса, отказ от пищи… стойкий стоматит, хронические бактериальные инфекции в сочетании с отитозной средой. Поэтому и изолятор… Раздражительность повышена… значит, плачет он часто, вот что. Бедняга. Чует, наверное, смерть. Иммунитета у мальчишки нет. Т-лимфоциты гораздо ниже нормы; дефицит аденозиндезаминазы в данный момент критический. Последнее поправимо ферментом ПЕГ-АДА, а вот что касается остального… Лимфоциты, бета-клетки и гамма-глобулин почти не регистрируются. Сывороточный альфа-глобулин и иммуноглобулин М заметно понижены… содержание лейкоцитов меньше трехсот на единицу. Похоже, дело непоправимо. Анемии у него нет, гепатита и СПИДа нет, болезней крови и печени вообще нет… Окончательный диагноз…

— Гипоглобулинемия, — прочла я.

— Причём несколько разновидностей, — отозвалась Сара Бергонн. — Во-первых, самая распространённая, швейцарского типа, во-вторых, гипогаммаглобулинемия с лимфоцитами В, в-третьих, ретикулярная дисгенезия… Ты хоть понимаешь, Майа, насколько это невероятно? Во всём мире меньше тридцати детей с одной только гипогаммаглобулинемией! В мировой практике нет на данный момент ни одного пациента с более чем двумя…

— Си, всё когда-нибудь случается впервые, — сказала я. — И нередко, так уж идут дела, это случается в моём Замке.

— Ми, но это ещё не всё. Три недели назад показатели были гораздо лучше. Лейкоциты были тогда почти в норме…

— Да, вижу. Симптомы ГГА обычно проявляются между третьим и шестым месяцами. Должно быть, мама Джей Ди заметила что-то, запаниковала…

Мы стояли над его кроваткой, два беспомощных ангела в белом. Сара — очень хороший врач, она сделала, что могла: инъекции АДА для частичного восстановления иммунных функций, уколы фактора переноса и экстракта зобной железы, даже генную терапию… Я чуть ли не глазами видела, как меркнет под воспалённой кожей ребёнка юная, слабенькая искра жизни.

— Если бы только найти семью, — сказала я. — Гаплоидентичный трансплантат костного мозга мог бы…

— Мы пытались, — ответила Сара. — Я посылала запрос в Хэйо. Там даже родителей не могут найти, не то что близнеца. Никто не знает, в каком городе их искать. Ребёнок может быть откуда угодно, хоть из Ниневе…

— Ну, это вряд ли.

Это вряд ли, потому что в Ниневе такое дело — преступление. Ли Дэйнс что-то такое мне рассказал, жаль, не помню деталей. Бросить больного ребёнка, не предоставив врачам всей требуемой информации… Я не уверена на все сто, но, кажется, в Ниневе это преступление. Серьёзное.

— Он долго не протянет, правда?

Сара покачала головой.

— Даже если генная терапия увеличит сопротивляемость, шансов почти нет. Достаточно одной инфекции — аденовируса, кори, ветряной оспы, гриппа — и всё, Джей Ди конец.

Я протянула руки и подняла умирающее дитя. Медсестра было дёрнулась, и я сказала:

— Тсс…

Я пошла к окну, и она молча покатила вслед капельницу. Джей Ди спокойно лежал у меня в обьятиях, как будто там и было его место. Как будто бы он — моя кошка или мой сын. Крошечный красный носик чуть-чуть подрагивал. Стеклянная стена Северной башни открывала безумный вид на внутренние дворы, на сады, нежные облака розовых, жёлтых, белых цветов.

А в нашем городе цветы необычайной красоты…

Настал ещё один апрель, а у меня нет времени выйти в сад, посидеть, почитать, надышаться и нагуляться среди цветов. Моя больница — настоящий город, самостоятельная административная единица, лишь номинально принадлежащая к Хэйо. Я — повелительница Замка. Я королева.

Когда умерла моя первая пациентка, мне было четырнадцать лет. Я проходила практику в Замке под началом моего отца, тогдашнего главврача. Стоял январь. Земля и сад покрылись серебристой ломкой наледью. У миловидной пожилой дамы обнаружили раннюю стадию рака, и она отказалась от лечения. Я попыталась её переубедить.

— У Вас же есть наверняка есть семья — дети, внуки. Они Вас любят. Жизнь — хорошее дело, зачем выбрасывать её зря?

Я уже не помню, что она отвечала. Когда-то я могла повторить этот разговор наизусть, как выученные в школе стихи. Потом, годы спустя, вдруг попыталась всё вспомнить и не смогла. Теперь из омута лет всплывает лишь выражение её лица, её печальная, смиренная улыбка. Она соглашалась с моими доводами — да, у неё есть любящая семья, да, жизнь, конечно же, хороша — но решение не меняла. Я стала перед ней на колени.

— Бог любит Вас, — сказала я. — Пожалуйста, не умирайте. Вы можете жить.

Это был мой последний аргумент и первый раз, когда я призвала Творца как союзника в бесконечном бою за жизнь против смерти. С тех пор я ещё не раз совершала эту такую понятную глупость. Она ни разу не помогла. Та женщина так и ушла со своим раком домой, в смерть.

Я чуть покачивала Джей Ди в руках. Он не плакал, лежал смирно, как спящий, посапывая. Может быть, он был уже слишком слаб, чтобы протестовать. Я присмотрелась к нему и отметила, что он наблюдает за мной из-под полуопущенных век. Всё это поразительно напомнило мне моих кошек — они так же посапывают и ненавязчиво присматриваются к людям. Мои любимые живые твари…

Я провела пальцами по лбу и носику ребёнка. Он вдруг раскрыл рот и попытался ухватить мою руку бледными дёснами. Необычное такое движение, слабое, незаметное… и знакомое. Я испугалась было, что это судорога, но Джей Ди спокойно сопел дальше, приоткрыв глаза. У него был серьёзный взгляд, печальный и мрачный. Обиженный. На меня? Я поднесла указательный палец к его губам, и он опять цапнул, но не дотянулся. Как будто рефлекс…

Внезапно я вспомнила, где уже видела это движение. Мой персидский кот, дымчато-чёрный, пушистый Паша точно так же хватал куски сырого мяса у меня из рук. Паша умер более десяти лет назад, его убил инсульт, и многие его ужимки успели выветриться из моей памяти — но не эта. Ребёнок был беззуб и очень слаб, в отличие от кота, он не мог бы меня укусить — но это было одно и то же движение.

Всё вдруг сложилось, всё встало в стройный понятный ряд. Его болезнь, этот рефлекс, записка, кровь… Я осторожно вложила палец в ротик малыша, иррационально боясь, что откусит, зная, что этого не случится. Джей Ди прилежно сжал дёсны, пытаясь укусить меня — беспомощно, безнадёжно, беззубо. Он инстинктивно повернул голову так, чтобы мой палец пришёлся на его левый клык, но у него на этом месте не было клыка. Я осторожно вынула палец у него изо рта. Ребёнок сморщился и заплакал. Я нажала на коммуникатор.

— Джошуа? Майа. Ты мне нужен. Изолятор три.

— Забудь про этот диагноз, Си, — сказала я. — Всё ерунда. Ребёнок-то — полувампир.

Она отлично владеет собой. Только бровь подняла.

— Полувампир? Разве они бывают?

— Бывают, конечно. — О них рассказал мне Ли, и очень правильно сделал; но Саре необязательно это знать. — Они рождаются редко, но не потому, что это биологическая проблема. Все подвиды по Уложению о Декларированных видах беспрепятственно скрещиваются с человеком. Их удерживает от этого не биология, а дисциплина внутри сообществ.

Сара заколебалась. Я отметила, что её практикант, некто Габриль Стецко, навострил уши, стоя в дверях.

— Ми, твой источник… Он надёжен?

— Он абсолютно надёжен, Сара.

Я многозначительно смотрела ей в глаза, рассчитывая на то, что она примет этот источник за Карела, хэйанского уполномоченного по делам подвидов. Так и случилось.

— Хорошо, — сказала она. — Я верю твоему источнику. Он нас ещё не подводил. Но почему ты думаешь, что именно этот ребёнок — полувампир?

Вместо ответа я протянула Саре свежий рентгеновский снимок. На её лице отразилось недоумение.

— …Череп?

Её практикант сориентировался быстрее.

— Клыки… — выдохнул он с каким-то священным ужасом, и мне вдруг пришло в голову, что я напрасно не приказала ему ждать снаружи. — У него же клыки!

— У него зачатки клыков, — сказала я, указывая на крохотные острые иголки в дёснах. — Неизвестно, вырастут ли они вообще. Но это именно что зачатки клыков, настоящих клыков вампира, а не того, что растёт на этом месте у гомо сапиенс… Си, малышу просто-напросто нужна кровь!

— Мы переливали ему облучённую плазму…

— Не плазму, Си, просто кровь. Ему нужна настоящая кровь, без очисток и прочих нововведений. Готовь переливание.

— Но в его состоянии необлученная кровь его погубит! Трансплантационное отторжение — и конец! Ты же сама прекрасно знаешь…

— Ему так или иначе скоро конец. Если мы думали слишком долго и его иммунная система теперь безнадёжно повреждена, малыш умрёт. С таким диагнозом и Супермен не жилец. Вопрос лишь в том, сколько он ещё протянет. Будет ли умирать ещё пару недель без переливания — пару часов после него, если я неправа — или немедленно выздоровеет и проживёт ещё… сколько там могут жить полувампиры.

— Ну, знаешь… Под твою ответственность, — сказала Сара.

— Здесь все решения принимаются под мою ответственность. Любые. Стецко, не стойте столбом, нас ждёт работа!

Приклеенный полосами пластыря к столу малыш выглядел жалко. Он горько, обиженно плакал, пока мы подкладывали подушки и приклеивали к нему сенсоры. С началом переливания крови его температура, и так повышенная от хронической простуды, зашкалила за 39 °C. Он перестал плакать, и я отвлечённо подумала, что он, наверное, умирает, что я давным-давно администратор, а не врач, что моё дело — выбивать деньги у окружающих городов, и мне сегодня надо было это и делать, а не идти в изолятор. Мне вообще не стоило покидать офис. Пусть бы умер чуть позже, бедняга. Хотя бы на пару недель… Переливание продолжалось, малыш молчал. Экраны показывали что-то дикое: кровяное давление прыгало, кривая сопротивляемости кожных покровов плясала, как на дискотеке, пульс участился почти в два раза по сравнению с нормой… Малыш молчал, страдал, пытался дёргаться… и жил. Кляня себя за несусветную наглость, я всё-таки не позволила колоть ему медикаменты — а он упорно продолжал жить.

Через полчаса его данные начали приходить в норму. Даже температура упала до 37 °C.

Через час мы взяли у него, всё ещё разобиженно молчащего, анализ крови.

За этот час его белые кровяные тельца вернулись к норме. Как и уровень гамма-глобулина и АДА. Уровень лимфоцитов и бета-клеток даже превысил норму. Простуда, как по мановению волшебной палочки, куда-то исчезла. Переливание крови, которое должно было убить Джей Ди, менее чем за час восстановило его иммунную систему.

Я всё-таки не зря покинула офис.

— Самое потрясающее — это АДА, — сказала Сара совсем буднично, как будто бы говорила о кофе. — Её нехватка — генетический дефект. Ген или есть, или его нет. Если нет, эритроциты не вырабатывают АДА, и всё. Нужен искусственный фермент, и мы его ему давали… ну, или пересадка костного мозга от близнеца, которого у пациента нет… но теперь всё это больше не требуется. После переливания крови его иммунная система начала сама производить АДА. Как это может быть? Никак. Но это есть. Майа, ты понимаешь, что это полный переворот в медицине?

— Ещё бы не понимать, — сказала я, отклеивая малыша от стола. — Но я бы на твоём месте сейчас подавила энтузиазм.

— Подавила? Да этот мальчик — ключ к исцелению чёрт знает скольких болезней! Он…

— Он полувампир, — сказала я. — Он не такой, как мы, Сара. Даже если бы я позволила держать его у нас и ставить над ним эксперименты — чего я, конечно же, не позволю — их результаты могли бы оказаться бесполезными для людей. Этот мальчик просто… другой.

— Тем не менее, он несёт в себе способ покончить… со СПИДом, с раком…

— Конечно, несёт. Есть один смертельно надёжный способ покончить со СПИДом, раком и человеческими болезнями вообще, и Джей Ди действительно обладает ключом к этой панацее. — Я резко повернулась к Саре и поймала её взгляд. — У него есть зачатки клыков, а значит, может быть и специфический вампирский яд, фермент, вирус или как там они заражают людей. Нам это пока не известно. Но мы точно знаем одно: если человек заражается этим, болезни и правда перестают его беспокоить. Он превращается в вампира, и всё. Конец напастям.

Сара потрясённо молчала. Ей, видно, даже не пришло в голову, что с прорезанием зубов Джей Ди может стать опасен. Сара — учёный, я — администратор. Кому же, как не мне, и думать о таких вещах?

— Но слушай, — начала она. — Если вампиры могут в чём-то нам помочь…

— Не могут, — вдруг подал голос Габриль Стецко.