Читаем Странный рыцарь Священной книги онлайн бесплатно

В наше время сумерек Гутенберговской галактики и триумфа так называемой цивилизации клипов болгарский писатель Антон Дончев пишет роман, в котором создает величественный памятник Книге, раскрывая тот лихорадочный, почти животный страх, который испытывали перед ней различные религии и идеологии. Нет, после этого романа больше никогда нельзя будет сказать, что Книга — мертва. Именно это доказывает сочинение Антона Дончева, описывающее не только сугубо балканскую, но общеевропейскую трагическую и кровавую одиссею, цель которой найти и заполучить знаменитую «Тайную книгу» богомилов.

В этом романе с редкостной убедительностью предстает перед нами ужас истории и история ужаса, который в течение столетий и тысячелетий готовил нам гордый европейский Homosapiens. Роман словно ставит перед нами кровавое зеркало, в котором мы видим чудовищные преступления человеческого разума против человеческого духа. В книге Антона Дончева убийства, потоки горячей человеческой крови, сожжение людей на кострах, жестокие пытки, горы человеческих трупов, которые клюют стервятники и рвут на части собаки, — это постоянный исторический рефрен в существовании европейского человека на протяжении бесконечно долгих и мрачных апокалиптических столетий, а мотивы и причины этого самоубийственного человеческого безумия содержатся в инструкции кардинала Уголино и определяются в одном слове. Обращаясь к главному герою романа, он произносит: «Поскольку окажешься ты меж еретиками, знай, даже дыхание их может угрожать спасению бессмертной души твоей. Посему запомни всего лишь одно слово, оно — ключ к спасению. Нетерпимость». Это единственное слово потрясало (и потрясает!) не только Балканы, не только всю Европу, но всю нашу уже состарившуюся и измученную планету в целом. В нем — объяснение всех тех чудовищных кровопролитий, которые происходят на ней и причиной которых является именно это: нетерпимость.

В романе Антона Дончева «Странный рыцарь Священной книги» говорится о самой страшной нетерпимости — нетерпимости религиозной и, понятно, действие происходит в средние века. События, отображенные в нем, датируются 1216 годом, после Четвертого Латеранского собора с папой Иннокентием III во главе. После этого Собора в Латеранском дворце в Риме, начинается кровавый и беспощадный бой против свобод, то есть, против всех ересей и еретиков. А первым шагом к этому должно было стать обнаружение книги, которая являлась основой новой ереси.

Эта священная книга, как парадигма свободы, продолжала свой долгий путь, а люди продолжали убивать, держа свечу в одной руке, меч в другой.

Эта книга, как символ искусства и раскрепощенной человеческой мысли, резюмирует свой основной тезис Антон Дончев, была светом.

В романе подняты некоторые ключевые вопросы о смысле и бессмысленности человеческого существования под небесным сводом. В нем мы читаем о силе идеологий и их победе над идеями. В нем мы видим ужасы существования в присутствии Бога и задаем вопрос: что управляет миром — разум или безумие, иррациональное, сумасшедшее бытие хаоса, с которым может совладать только грубая сила?

Антон Дончев возвращает нас глубоко в историю средневековья, но делает это для того, чтобы заставить задуматься: понимаем ли мы вообще, что мы делаем, куда мы идем и где мы находимся, на какой путь встали мы со своими идеологиями и технологиями, во имя которых истребляют целые народы и духовно порабощают миллионы свободных людей?

Описывая звериный лик фанатизма, сам Антон Дончев — как философ и художник — искусно избегает его западни. Он не остается в плену одной единственной антропологической позиции в решении вопроса: существует ли в действительности надежда на прогресс человека и человечества?

Это что касается содержательных пластов книги Дончева, ее, так сказать, метафизических качеств. Теперь — о ее необычной романной форме и качествах эстетических.

Книга Дончева освобождает человека от его уродливых предрассудков и закостенелых догм, от покорности и страха, чтобы он мог прикоснуться к страстной загадке смысла человеческой жизни. С грандиозной мощью она обличает Инквизицию, уродливое и извращенное бытие человека, жестокость духовных варваров и варварских времен, рассеивает кровавую пелену тупости и глупости, противостоя всему этому, словно утренняя звезда, возвещающая новый поход к достижению ярких и светлых горизонтов. Она ведет нас в царство разума, к визионерству и звездному небу, к бесконечным пространствам, в которых человек дышит свободно. Поэтому мы можем оценивать эту книгу в эстетике свободы как яркое и убедительное доказательство этой эксклюзивной эстетической идеи.

Хотя Антон Дончев пишет об отдаленных временах — он писатель с современной чувствительностью. В его романе — немало интересных и оригинальных открытий. Так, например, он структурирован по дням (возможно, следуя в этом за текстом Библии): день первый, день второй, и т. д., вплоть до дня пятнадцатого. При этом его эпическое высказывание обладает исключительным драматизмом и драматургической согласованностью, а также редкой и сильной в своей многозначности поэтикой. Его философская и эстетическая рефлексия погружена в поразительную лирическую, волнующую атмосферу. А кроме того, в романе есть постмодернистский прием, при помощи которого писатель неожиданно «вселяется» в ядро повествования главного героя, «странного рыцаря» Анри де Вентадорна, так что в течение его рассказа встраивается и параллельно развивается процесс написания романа автором, что создает особый художественный эффект.

И, наконец, неизбежный вопрос: что является основным эстетическим посылом романа Антона Дончева? Каковы основные эстетические идеи, которые представляет и оставляет эта книга о Книге, о ее великой и неуничтожимой духовной силе?

Настоящая Книга — как искусство и как свобода — вытаскивает человека из грязи, в которой он застрял; она смывает с него всякую нечистоту, и ваяет из него прекрасную статую.

Но существует и проклятие тайной книги. Все то время, пока она «следовала своим долгим путем, люди не переставали убивать друг друга». Поэтому, когда она приближалась к нам, в Темных горах занимался или рассвет, или пожар. Она разжигала этот огонь в людях, тот бунт, который вел их в огонь. (Из огня в огонь попадешь!) И когда, наконец, Священная книга завершила свой путь к стране альбигойцев в Лангедоке, чайки улетели, свет погас, небо стало пустым. Такова судьба человека: сегодня он разрывает оковы, в которые его заковали вчера, а завтра он полюбит их, потому что сколько бы ни сжигали книги, свитки и рукописи, после того, как они сгорят на самом большом костре, они превращаются в свет. Мы смотрим на пламя костра сверху и знаем, что книга не видит нас, известно, что вместе с ней на этих кострах (из книг, пергаментов, кож, папирусов, деревянных досок) горела мудрость Египта и Эллады, Персии, Индии и Китая, Рима и Константинополя. На этих до сих пор еще дымящих белым и черным дымом пепелищах мы уяснили себе, что «мудрость плохо пахнет».

Горящие книги, конечно, не могут осветить всю страшную ночь над землей, но мы знаем, что даже одна свеча освещает, пусть всего на пядь. Это-то и есть книга, это и есть искусство: вечный свет! Это те искры, от которых зажигаются костры, а всегда так было и всегда так будет: на кострах сжигают только тех людей, которые несут свет.

Георги Старделов (Македония)

Перевод Ольги Панькиной

Звали меня Анри де Вентадорн, но я взял себе имя другого человека, умершего.

Могу с уверенностью сказать, что имя Вентадорн известно любому встречному, однако, как это ни странно, славой своей оно обязано двум людям, в сущности не принадлежавшим к нашему роду. Один из них — Бернар де Вентадорн, что сложил некогда песню:

был сыном пекаря в нашем славном замке. Он пел перед Элеонорой Аквитанской после того, как та развелась с Людовиком Седьмым и стала супругой короля Англии Генриха Второго. Элеонора отправила Бернара в Шампань, к дочери своей от первого брака Мариелле. Призрак этого певца — верней, тень его имени, — преследовал меня, пока я звался Анри де Вентадорном, ибо каждый ждал от меня песни. Меж тем на мне лежит проклятье: мои песни отпугивают даже ворон.

Второй Вентадорн — точнее вторая — прославленная певица из рода Тюреннов — вышла замуж за моего брата Эбла. Звали ее Мария. Чем больше она пела, тем громче воспевали ее. Именно Марии принадлежат знаменательные слова: «Не оттого заслуживаю я славы, что знатна, а оттого, что я женщина, умеющая дарить любовь…» Каждому.

Из-за нее, едва достигнув шестнадцати лет, покинул я родовой замок.

Двадцать лет спустя судьба привела меня в Рим. Близился год 1216-й от Рождества Спасителя нашего. Уже прошел Четвертый Латеранский собор во главе с папой Иннокентием III, при участии двух патриархов — завоеванных Римом Иерусалима и Константинополя, семидесяти одного митрополита, четырехсот двенадцати епископов, девятисот аббатов и бессчетных посланцев князей церкви и светских коронованных особ. Многие прислали своих людей представлять их в Соборе оттого, что сами не могли — или не посмели — прибыть. Тайно прибыли в Рим так называемые (или сами себя так называвшие) предводители альбигойцев — граф Раймунд Шестой Тулузский с сыном, также Раймундом. Надеялись они испросить папскую милость.

Перед началом Собора, незадолго до летнего солнцестояния, английские бароны, настигнув на Рунимедских лугах своего короля Иоанна Безземельного, принудили его подписать Великую Хартию вольностей, и тот вскричал в ярости: «Двадцать пять королей поставили надо мною!» Папа тотчас принял сторону униженного Иоанна, коего сам перед тем отлучил от церкви, и Собор издал одну за другой Хартии против свобод. Когда читаешь канон с осуждением всех ересей, бросает в дрожь. Собор отнял земли древнего рода графов Тулузских и передал их во владение Симону де Монфору — от Безье до океана и от Пиренеев до Дордони.

В Риме я сопровождал соседа Симона де Монфора — Симона де Ноффля, получившего на Соборе обещанный ему замок в Провансе. Затем он покинул Рим, а я там остался.

Известно ли вам, во что способны превратить город десятки тысяч нерадивых и неопрятных людей. Несколько недель подряд лил тихий дождь, называемый Уголиновым оттого, что шел он из Остии, епархии кардинала Уголино. Но и дождю не удалось смыть с города все нечистоты.

Де Ноффль не доплатил мне, коня моего угнали, с постоялого двора меня выгнали. В этом разворошенном и распутном городе понял я, в каком я отчаянном положении.

Не оттого, что у меня есть седло, но нет коня и есть живот, а нечем его наполнить. Не оттого также, что имею меч, да некому продать его. А оттого, что, пробуя на вкус остроту немногих изрекаемых мною слов, я ощущал фальшь их — так, попробовав золотую монету на зуб, понимаешь, что она фальшивая. Я сознавал, что начинаю повышать голос и все чаще хватаюсь за меч. Церковный Собор — невообразимое сборище, где было произнесено столько слов, что не хватило бы шкур всех животных, какие только есть на земле, чтобы записать все эти высокопарные речи о вере, чести и достоинстве, за коими неприкрыто зияли хищные уста, готовые хватать и кусать. Эта очередная попытка навести хоть какой-то порядок в нашем запутанном мире, в очередной раз — и, как показалось мне, окончательно — убедила меня в том, что вовек не исправить нам ни его, ни себя.

Серым дождливым утром к захудалому постоялому двору, где я нашел приют, подъехали четверо конных стражников из папской охраны. И пришлось мне позорно шагать впереди них пешим — мне, рыцарю, а, значит, всаднику! Шествуя так, припоминал я все прегрешения свои за последние месяцы. Казалось, ни за одно из них не заслуживал я, чтобы меня сопровождали четверо всадников, да еще из числа людей Иннокентия III.

Трижды по призыву этого папы отправлялся я в крестовый поход — первый раз на Иерусалим, второй на Константинополь, а третий против христиан-альбигойцев. Папа Иннокентий благословил еще один поход — детский поход крестоносцев — в нем я не участвовал, подрос уже.

Вопреки всем обычаям Иннокентий отложил свое восхождение на папский престол до праздника Святого Петра. И все уразумели, хотя никто не произнес этого вслух: «Пришел новый Петр». Поговаривали, но вполголоса, что примерял он хранившуюся в Латеранском дворце плащаницу Спасителя — надеялся, что она будет ему коротка. А оказалась велика — Христос был покрупней Иннокентия. Так папа встал меж Богом и людьми — ниже Бога, но выше человека. И провозгласил себя викарием не Святого Апостола Петра, но самого Господа. Кому-то может показаться, что разница вовсе не велика, однако, получилось так, что папа имел теперь право вмешиваться в действия — нет, направлять действия не только духовных пастырей, но и светских властителей, будь они даже императорами. Себя именовал он так: «Царь царей, владыка всех владык, священнослужитель навечно в сане Мельхиседековом».

По какой причине сей великий папа вспомнил обо мне?

В Латеранском дворце меня принял кардинал Уголино из графского рода Сеньи, к коему принадлежал и сам папа. Уголино доводился ему племянником, хоть и был старше Иннокентия. В те дни кардинал достиг уже преклонного возраста.

Кардинал ожидал меня в холодной каменной зале. Вяло чадил камин, ветер развевал тяжелые занавеси на узких окнах, под которые натекала вода. Пахло дымом и мокрой одеждой. Рядом с кардиналом стоял доминиканский монах в белой власянице, перепоясанной вервием, и в сандалиях на босу ногу. При виде его одежды я поежился от холода, а заглянув ему в глаза, окоченел. Веки его были прикрыты, отчего глаза казались трещинами на каменной маске, зубы стиснуты так, что губы перерезали лицо прямой линией. Я уже встречал этого человека прежде — не мог вспомнить, где. Он походил на испанцев той породы, что взращена в Кастилии — они подобны мечу, закаленному в пламени веры и в холоде арабской ненависти.

Кардинал обратился ко мне:

— Рыцарь Анри, я получил скверные известия.

У меня отлегло от сердца. От скверного до очень скверного — немалое расстояние. Он продолжал:

— Отлученный от церкви граф Раймунд прибыл в Марсилию, где жители встречали его — прости меня, Господи — как Спасителя на Пасху.