Читаем Странные Псы онлайн бесплатно

На следующий день после того, как появились прямые луны, Кара убила птицу.

В смысле не совсем так. Прямые луны — которые её родители называли платформами — были здесь, сколько Кара себя помнила. Ночью они светились отражённым солнечным светом, похожие на обгоревшие оранжевые кости, а днем они выглядели как белые линии в голубой бездне. В её книгах луна всегда была или бледным диском, или напоминала печеньку, от которой откусили кусок, но то была Луна, земной спутник. На Лаконии было немного не так.

То есть не то, что они вообще появились за ночь до того, как она убила птицу. Просто тогда они впервые вспыхнули красным, синим, золотым. Её родители поднялись из-за обеденного стола, вышли во двор и уставились в небо, а она и её младший брат Зан последовали их примеру. Её отец стоял там, уронив челюсть, и смотрел вверх. Мать хмурилась.

На следующий день, лёжа в голубом клевере у пруда под солнечными лучами, которые грели её кожу и нагоняли сон, Кара разглядывала новые сияющие прямые луны, плывущие сквозь небеса. Они были такими же яркими в небе дня, как звёзды на фоне ночной темноты. Цвета на них двигались, и по ним бежала рябь, как в видео про морских существ. Как если бы они были немного живыми. Их несло с востока на запад, под ними пробегали высокие кружевные облака, а Кара со дна гравитационного колодца смотрела вверх на эту ширь, будто всё, что там было, было помещено туда специально, чтобы оценила она.

Пруд был одним из её любимых мест для уединения. С одной его стороны, изгибаясь, пролегала кромка леса. Толстые деревья с тремя-четырьмя стволами росли, сплетясь в узел, пока не расцветали кроной тёмно-зелёных листьев, каждый длиннее её тела, росших так густо, что несколько шагов под ними напоминали прогулку в пещеру. В её распоряжении было столько тени от яркого солнца Лаконии, сколько она хотела и тогда, когда она хотела. Голубой клевер, росший у воды, был мягче, чем кровать в доме и когда она лежала на нём, он пах как будто его лупил дождь.

Ручей, который питал пруд, а потом опять бежал прочь, тихо бормотал и журчал, образуя случайный концерт со стрёкотом козьих лягушек. А ещё были животные, которые приходили сюда пить, охотиться или откладывать яйца. Она могла лежать здесь часами, прихватив с собой ланч и планшет, чтобы читать или играть, подальше от родителей и Зана. Подальше от города, солдат и Мари Тенненбаум, которая была её лучшей подругой, когда они не были врагами. В городке было пять тысяч населения — самый большой город Лаконии — и пруд был местом, где Кара могла побыть в стороне от всего этого.

Она уже наполовину прожила свой десятый год, но это было всего лишь третье её лето. Мама объясняла ей, что Лакония движется вокруг своей звезды медленнее, чем Земля, а потом стала говорить про наклон оси, причём так, что Кара притворилась, что поняла, лишь бы они смогли поговорить о чём-то другом. Да какая разница. Лето — это лето, а день рождения — это день рождения. Одно к другому имело не большее отношение, чем её бутерброд с ореховым хлебом к её ботинкам. Не всё можно совместить.

Кара наполовину заснула, когда услышала мягкий топот лап и треск подлеска. Сначала она подумала, что это лишь её воображение, но когда она попыталась превратить эти звуки в музыку, как у неё иногда получалось во сне, это не сработало. Она открыла глаза, которые, оказывается, были закрыты. Ярко-синие точки, похожие на светлячков, порхали и кружились в воздухе, когда первая из собакообразных тварей вышла из-под деревьев.

Её тело было длинным и низким, четыре ноги были соединены суставами чуть неправильно — как на рисунке, сделанном кем-то, у кого было только описание ноги. Её челюсти казались слишком маленькими на её морде, а её карие глаза в форме луковок были посажены под таким углом, что она, казалось, извиняется. Кара никогда не видела ничего подобного раньше, но так бывало довольно часто.

— Эй, — сказала она, потягиваясь, — ты ещё что такое?

Пёс остановился.

— Всё хорошо, — сказала она. — Я друг. Видишь? — и она помахала рукой.

Поскольку глаза твари были посажены вот так, сказать с уверенностью было трудно, но ей показалось, что та смотрит на неё. Она медленно села, стараясь не спугнуть тварь. Ничто на Лаконии не питалось людьми, но иногда они могут испугаться, а её мать всегда говорила ей, что к напуганным тварям приближаться небезопасно.

Пёс на секунду посмотрел вверх, на прямые луны, а потом опять вниз, на неё. Она почувствовала накатившую дезориентацию, вроде головокружения, но по-другому, а потом укол неуверенности. Пёс шагнул вперёд, и ещё два таких же вышло из темноты под деревьями. А потом ещё два.

На пруду зашипела нектарница, подняв свои крылья, чтобы её тело выглядело больше, и оскалила свои мягкие зеленоватые зубы. Её искажённая яростью морда напоминала мультяшное изображение старушки, а полдесятка птенцов юркнули за неё. Первый пёс перевёл взгляд на наседку и издал три резких звука: «ки-ка-ко». Остальные четверо подхватили за ним. Наседка вертела головой от одного к другому и шипела, пока брызги слюны не начали пузыриться в изгибах её рта. Крики «ки-ка-ко» отзывались таким эхом, которое никак не могло соответствовать пространству вокруг пруда. Из-за этого у Кары слегка заболела голова. Она поднялась на колени, частью из страха, что псы могут съесть нектарницу, а она не хотела видеть никаких убийств, но большей частью потому что ей хотелось прекратить этот звук. Упаковка с её ланчем и компьютер упали в клевер. Когда она шагнула вперёд, псы затихли и обратили своё внимание на неё, а у неё было такое чувство, что, может, она всё-таки спит.

Она встала между псами и кромкой воды. Птица опять зашипела, и Каре показалось, будто звук идёт очень издалека. Псы скользнули ближе, двигаясь вокруг неё, как дети вокруг учителя. Как-то отстранённо она понимала, что вроде бы должна бояться. Даже если псы не едят людей, они всё равно могут напасть на неё, раз она стоит между ними и их добычей. Она не знала почему, но чувствовала, что они этого не сделают.

— Сейчас вам нельзя тут находиться, — сказала она.

Пёс-вожак, тот самый, который вышел первым, смотрел мимо неё на воду. Его смущённые, луковичные глаза переместили взор обратно на неё.

— Может, позже, — сказала она. — Вы можете прийти позже. Прямо сейчас вы должны уйти. Идите. Брысь.

Она указала на деревья и темноту под ними. На протяжении двух долгих вдохов псы всё так же, прекрасно и ужасно, шли вместе, а потом повернулись и потянулись обратно в лес на своих странно сложённых ногах.

Кара наблюдала за ними с некоторым удивлением. Это было всё равно что кричать на шторм, чтобы он уходил прочь, и остановить этим дождь. Скорее всего псы просто решили, что иметь с ней дело того не стоит. Но всё равно то, что произошло, дало ей чувство чего-то немного волшебного. Птица теперь плавала вдоль берега пруда спиной к Каре. Когда нектарница достигла дальнего края и повернула, и опасность, исходящая от псов, и девочка были уже одинаково забыты. Нектарницы не особо умные — и даже не особо приятные — но Кара всё равно чувствовала, что поступила хорошо, когда не позволила, чтобы одну из них съели.

Она попробовала было опять улечься в клевер, но её ленивого полусна уже как не бывало. Она попробовала закрыть глаза, потом стала смотреть на прямые луны и на мерцание красок на них, но по ощущениям она уже поняла, что сон не вернётся. Она выждала несколько минут, чтобы убедиться точно, потом со вздохом села и подобрала планшет и пакет с ланчем. Солнце стояло высоко над головой и грело теперь уже слегка чересчур, да и с завтрака прошло изрядно времени. Она с хлопком открыла упаковку с ланчем. Сандвич был простой и именно такой, как она любила: два ломтя орехового хлеба, каждый толщиной с её большой палец, и слой сливочного сыра с патокой и корицей между ними. Её мама говорила, что мёд лучше патоки, но на Лаконии не было никаких пчёл. Кара видела их только на картинках, и судя по ним, мёд ей не понравился бы.

Она откусила кусок, прожевала, проглотила. Птенцы нектарницы выпрыгивали из воды, бежали по земле, а потом шлёпались обратно в пруд, брызгая слюной и злясь. Мать не реагировала на эти их сигналы бедствия, и вскоре они перестали пытаться привлечь её внимание, и занялись плаванием и поиском еды. Земные птицы не были похожи ни на что из того, что водилось на Лаконии, но Кара немного помнила, как с ними обращаются. И о том, что можно поделиться. Когда наседка повернулась к ней, Кара отломила кусок орехового хлеба и кинула его в воду. Птица бросилась на него, как будто он представлял угрозу, и с жадностью проглотила. Чуть погодя она стала отрыгивать маленькие кусочки, чтобы накормить своих птенцов. Кара наблюдала за ними месяцами. Она знала, как живут нектарницы лучше, чем, может, вообще кто угодно.

Так что когда мамаша издала звук — хрип с каким-то щелчком посередине — Кара поняла, что это что-то новое. И птенцы тоже поняли. Они сгрудились вокруг матери, взволнованно щебеча и хлопая крыльями по воде. Мать, казалось, не замечала их. Её голова качалась на её длиной тонкой шее. Её рассеянный взгляд казался гневным и потерянным.

Кара положила сандвич, в её груди натянулся узел. Что-то было не так. Птица нарезала круги по воде, потом поворачивалась и крутилась в обратную сторону с таким напором, что один из птенцов опрокинулся.

— Эй, — сказала Кара, — не делай так. Не делай больно своим малышам.

Но в отличие от псов, птица, казалось, даже не слышала её. Она растопырила крылья, дважды хлопнула по воде, и поднялась в воздух. Взгляд Кары зацепился за её полуоткрытые глаза и раззявленый зеленозубый рот, а потом птица резко рванулась в воздухе и упала. Она даже не попыталась как-то сгруппироваться при приземлении — просто рухнула в клевер.

— Мама-птица? — сказала Кара, подходя ближе. Её сердце забилось само по себе. — Мама-птица? Что случилось?

Теперь птенцы кричали, один громче другого, в диком исступлении. Птица подняла голову, пытаясь найти их по голосам, но она была слишком дезориентирована, чтобы её хватило на что-то большее, чем мотнуть головой раз, другой, а потом уронить её. Кара подошла к ней, поколебалась, а потом сгребла в ладони горячее, мягкое птичье тело. Птица издала одинокое, безразличное шипение, и закрыла свои чёрные злые глаза.

Кара побежала.

Тропинка, ведущая к дому, была едва ли шире, чем звериная тропа, но Кара знала её как коридор за стенами своей комнаты. Она лишь казалась коварной, потому что Кара не могла вытереть слёзы, поскольку ей были нужны обе руки, чтобы держать птицу. Она была всего в трёхстах метрах от дома, когда птица зашевелилась в её руках, выгнула спину и издала глухой кашляющий звук. И на этом всё. Толстые земляные стены её дома показались в пределах видимости — красные и оранжевые, с ярко-зелёными панелями их солнечного блока на крыше, наклонённого в сторону солнца — и Кара стала кричать маме. Ей хотелось верить, что ещё есть время. Что мама-птица не умерла.

Она хотела верить. Но при этом она всё понимала.

Её дом стоял у самой кромки леса. У него были бугристые стены из лежащих друг на друге переплетенных блоков, из которых были построены все сооружения колонистов первой волны. Стены изгибались вокруг центрального огорода, на котором они выращивали еду. Окна были распахнуты, экраны позволяли воздуху попадать внутрь, не пуская туда местный аналог насекомых. Даже в небольшом хозблоке, где у папы хранились ножницы, которые он использовал, чтобы резать уксусные сорняки и тележка, чтобы вывозить вонючую листву, были окна.

Ноги Кары зашлёпали по мощёной камнем дорожке, слёзы делали дом, небо и деревья расплывчатыми и нереальными. Где-то неподалёку послышался голос Зана, и в ответ — голос его друга Сантьяго. Она не обратила на них внимания. Прохладный, сухой воздух в доме создавал ощущение путешествия в другой мир. Лучи света били из окон, ловя пылинки. Она остановилась в первый раз с тех пор, как она покинула пруд. Её ноги горели, и печаль и ужас шириной с океан сжимали ей горло, так что когда мама — выше, чем папа, черноволосая, застёгивая вокруг шеи ожерелье из полимерной смолы и стекла, словно готовилась к вечеринке — вошла в комнату, всё, что смогла сделать Кара — протянуть ей тело птицы. Она даже не смогла попросить о помощи.

Её мать отвела её на кухню и сидела там рядом с ней и мёртвым птичьим телом, пока Кара выкашливала свою версию произошедшего в промежутках между всхлипами. Она понимала, что всё это сплошная путаница — птица, псы, птенцы, хлеб — но она просто вываливала всё подряд и надеялась, что мама сможет найти в этом смысл. А потом поможет найти смысл и ей.

Вошёл Зан с широко открытыми, испуганными глазами и коснулся её спины, чтобы успокоить. Её мать улыбнулась ему. Сантьяго, как призрак, мелькнул в дверях, потом снова, с любопытством, которое старательно пытался скрыть. Трагедия привлекала внимание.

Наконец у Кары вышел весь запас слов, и она сидела там, чувствуя пустоту. Опустошение. Поражение. Трупу птицы на столе, похоже, не было дела ни до того, ни до другого. Смерть отняла у птицы её точку зрения.

— Ох, детка, — сказала мама Кары, — мне так жаль.

— Это была я, так ведь? — сказала Кара. — Я убила её, так?

— Ты ведь не хотела. Это был несчастный случай. Вот и всё.

— Это же было в книге, — сказала Кара. — Как птиц кормят хлебом. В книге так делала леди в парке. А они не умирали. Им было хорошо.

Мама взяла её руку. Это было странно, но Кара знала, что если бы она была хоть чуть-чуть младше — даже в возрасте Зана — её мама обняла бы её. Но она была уже большой девочкой, а обнимашки не для больших девочек. Для них — рукопожатия.

— Они не птицы, детка. Мы называем их так, потому что они чем-то напоминают птиц. Но у настоящих птиц есть перья. И клювы…

— Никогда не видела ни одной.

Её мама сделала глубокий вдох, выдохнула с улыбкой.

— Когда на планету приходит жизнь, эволюция заставляет делать выбор из кучи вариантов. Какой вид белков она будет использовать. Как она будет передавать информацию от одного поколения к другому. Жизнь на Земле принимала эти решения очень давно, так что всё, что исходит с Земли, имеет много общего. То, какой вид белков мы используем. Способы, которыми получаем химическую энергию из еды. Пути работы наших генов. Но на других планетах выбор мог быть другим. Вот почему мы не можем есть растения, которые растут на Лаконии. Мы должны растить их особым способом, чтобы они стали частью нашего древа жизни.