Читаем Странное чувство онлайн бесплатно

Однажды Павел Иванович спросил у юного судового радиста Ольшевского: о чём, мол, люди пишут или радируют? Разумеется, насчёт писем тот был несведущ, но вот если взять радиограммы… Сначала Ольшевский с лёгким недоумением взглянул на своего начальника.

— Вы всерьёз спрашиваете?

— Конечно, всерьёз. Мне иначе нельзя.

— Стало быть… кто о чём. Старпом, например, сильно на любовь налегает. Случается, целый бланк испишет; люблю да люблю, раз десять по-всякому объяснится, и всё о любви.

— Значит, действительно любит.

— Наверно!

Тут Ольшевский почему-то покраснел, а Павел Иванович, наклонясь над газетой, сделал вид, что углубился в чтение. Немного погодя как бы между прочим добавил:

— О чём ещё с моря писать? Кругом вода и вода. Не будешь любить — очерствеешь.

Потом он снова ушёл в свою роскошную каюту, на двери которой были начертаны внушительные слова: «Начальник экспедиции». Отдых (а отдыхом он называл недолгие посещения юных и весёлых радистов) подошёл к концу. И разговорам о любви тоже пора, видно, положить конец. К чему говорить об этом странном чувстве, если тебе за пятьдесят и волосы уже седые?

Вроде ни к чему. А всё же тянет его к юнцам-радистам. С ними и сам словно молодеешь. Куда как не к ним пойти поговорить об этом.

Рассеянно он пробежал взглядом листовку, сброшенную на прошлой неделе американским самолётом. Листовка предупреждала, что недалеко проходит кабель международной телефонной линии и надо тралить осторожнее. Но ни о чём деловом сейчас не думалось. Был чудесный полуденный час, любимейшая пора Павла Ивановича — время между двумя и тремя, — час, когда ты счастлив и даже сам не знаешь отчего.

Полулёжа на диванчике, Павел Иванович видел в иллюминаторе слепящий блеск океана. Погода стояла солнечная — редкое явление в здешних широтах. Свет, проникавший через иллюминатор, больно резал глаза, и ему пришлось подняться, чтобы взять с полки тёмные очки. А вернувшись на прежнее место, он заметил в кружке иллюминатора нечто такое, от чего сразу зашлось сердце. Неподалёку, на вершине айсберга, стоял мужчина и размахивал руками. Казалось, что он стоит чуть ли не на самом небе, потому что горизонта не было видно. Ясность воздуха позволяла превосходно различить чуть ли не все оттенки его затасканного ватника: серый, чёрный, ржаво-коричневый. На судне, подошедшем к ледяной громаде, несколько человек разматывали пожарный рукав, а тот, на айсберге, с трудом тянул его наверх.

Они запасались водой.

Павел Иванович внезапно обессилел от страха. Кровь словно застыла в жилах. Забраться на айсберг, который, того и гляди, опрокинется, рухнет…

Сразу до мелочей припомнилась участь норвежской шхуны. Это было в прошлом году. Им осталось подбирать только щепки. Из всей команды спасся лишь один белокурый скандинав, беспрестанно повторявший: «Water».

Сколько раз он предупреждал о такой опасности капитанов всех судов экспедиции. Но…

Человек, стоявший на айсберге, вытянулся во весь рост и простёр руки к изобильному солнцу. Так животные после зимней спячки или растения тянутся к пробудившему их светилу. Потом вынул из кармана пачку сигарет и сел на белый лёд, на тот опаснейший лёд, что летом приплывает сюда от берегов Гренландии.

— Это Семеров затеял, — тихо сказал самому себе Павел Иванович, — самый молодой из капитанов.

В дверь постучали — Ольшевский принёс радиограмму и сразу удалился.

Павел Иванович снял со стены бинокль. Хотелось поближе рассмотреть человека, сидевшего на льду, молодого матроса с одного из траулеров. Парень глядел прямо в окуляры бинокля: у него было бородатое открытое лицо и усталые глаза. Из-под воротника ватника виднелся коричневый шарф.

— Что, если рухнет? — снова ужаснулся Павел Иванович и с таким же ужасом отогнал от себя эту мысль. Что было делать? И неожиданно он подумал почему-то о своём недавнем разговоре с Ольльшевским. Ведь этот парень на льду тоже, поди, любит кого-нибудь. Иначе на море нельзя.

— Ах, черти вы, черти, — беспомощно протянул начальник и отвернулся от иллюминатора. Ничего не предпримешь, ровным счётом ничего.

На столе лежала радиограмма от его жены: «Почему поздравляешь с опозданием на два дня? Кира».

Он отложил радиограмму в сторону и снова глянул на море. Парень курил, по-прежнему сидя на айсберге.

«Ну чего они не уходят? Не слышал, что ли Семеров о норвежском «Тенерифе?». — спросил он самого себя. — Неужели и правда не слышал? Ерунда! Наверняка слышал. А вот рискует, чёрт возьми!»

— Вот чёрт, — вновь сказал он и снова взял телеграмму от жены.

«Почему поздравляешь с опозданием на два дня?»

— Н-да, — буркнул Павел Иванович. Вот какую весточку шлёт ему жена — сорокапятилетняя женщина, мать двух дочерей, шлёт сюда, за три тысячи миль. Даже его, Павла Ивановича Закурко, начальника экспедиции, о котором шла молва, что он самый уравновешенныи в мире человек даже его смутило содержание радиограммы.

Человек на айсберге встал, сбросил шланг вниз на судно. Через четверть часа, когда траулер был на расстоянии около трёхсот метров, айсберг стал погружаться сначала медленно, как бы с трудом, затем всё быстрее и быстрее.

Павел Иванович ощутил, как страшно забилось сердце: Семеров избежал опасности. Слава богу, он успел отойти.

— Жёнушка, — тихо сказал Павел Иванович, — что случилось?

Когда-то давно — четверть века назад, на безлюдном приморском бульваре впервые увидел он свою Киру (не думая, конечно, в ту пору, что когда-либо назовёт её «своею»). Просто шёл чуть навеселе после пирушки и, остановившись у каменного парапета, засмотрелся на белую ночь, на спящие корабли, на красноватую полоску, окаймлявшую край небосвода. Расстегнул на рубашке ворот, вздохнул полной грудью. Ему было немного не по себе.

Павлу шёл тогда двадцать пятый год — возраст, когда человек ещё не «перебесился», как говорят старые люди.

За спиной послышались чьи-то негромкие, но уверенные шаги. Он не обернулся — тут из-за встречного не нужно перекладывать руля, под ногами земная твердь.

Шаги тем временем поравнялись с ним и уже начали было отдаляться. Тогда он глянул направо, поодаль шла очень молодая женщина, почти ещё девчонка. На ней была синяя в белую полоску юбка и такая же, только чуть посветлее, блузка.

Павел Закурко — до тех пор он вообще не имел опыта в обращении с женщинами — догнал прохожую и обнял за плечи. Она решительно стряхнула его руки и кинула на моряка взгляд, полный презрения:

— С ума сошли…

— Вы… вы… очень красивая.

Девушка покраснела и уже внимательней посмотрела на него: высок и строен, белокур, глаза синие и спокойные, лицо загорелое.

— Вы пьяны! — сказала девушка.

— А вы нет?

Девушка засмеялась. Она отошла на десяток шагов, опёрлась о парапет и стала смотреть на спящие корабли.

Ей нравилось сонное беспокойство, открывавшееся её взору: суда, тронутые ржавчиной, с бортами, на которых были вмятины от океанских волн.

— Я хочу быть около вас, — произнёс Павел и, несмотря на то, что был довольно пьян, удивился своей небывалой смелости.

Девушка, знавшая моряков и их манеры, инстинктивно сделала шаг вперёд, но затем снова остановилась.

— Чего вы от меня хотите? — серьёзно спросила она. — Шли бы домой спать.

— Дом у моряков там, — он кивнул в сторону гавани, — на корабле.

— Ах так?

— Ага.

— Ну и отправляйтесь туда.

— А если я не хочу?

— А чего вы хотите?

Павел, помолчав, подошёл поближе к девушке, стоявшей у каменной ограды.

— Шутник, — бросила она, отходя от него.

— Может, и вправду шутник, — пробормотал Павел и пошёл следом. В нём снова пробудился юношеский задор, из-за которого он, бывало, лез в драку.

— Обождите!

Девушка не останавливалась.

— Послушайте, мадемуазель, гёрл, леди, проводите-ка меня на корабль. Я пьян. А то без вас попаду ещё под машину.

Девушка не остановилась, думая, наверное, лишь о том, как бы отвязаться от моряка. И пришлось Павлу Ивановичу, 25-летнему белокурому моряку, в одиночестве возвращаться в порт. Он поругался с портовым вахтёром, потребовавшим предъявить документы, чуть было не набросился на того с кулаками, но сумел всё-таки обуздать, себя. Забравшись затем на койку, проспал до полудня.

Примерно через неделю, бродя по городу, Павел купил в каком-то неказистом киоске газету и неожиданно услышал знакомый голос:

— Морячок, сдачу забыли!..

Киоскёрша оказалась той самой девушкой, которая повстречалась ему ночью.

С тех пор прошло 25 лет. Павел Иванович никогда не думал, что время столь быстротечно.

Лишь порою, сидя в кино, наблюдая, как играют «Марченки» или «Гурченки» — так он обычно выражался о тех артистках, которые напоминали ему молодую девушку в синей юбке, — он чувствовал, как его старое выдубленное и избитое жизнью сердце пронзает светлая боль воспоминании.

И опять вспомнилось, что прошло целых четверть века. Теперь у него уже две дочки. Одна из них вышла замуж за офицера, другая дружила с парнишкой из профессионально-технического училища. Замужество первой сошло гладко, молодые подошли друг другу. Володя понравился и Кире Андреевне и тестю.

Павлу Ивановичу был по душе также и Анин дружок. Однако Кира Андреевна поглядывала на парнишку косо, лишь из вежливости не указывая ему на дверь. Подумайте, какой-то ремесленник, а имеет виды на дочь капитана дальнего плавания и ныне начальника экспедиционного лова.

У семьи Закурко есть своя автомашина, водит её та же Кира Андреевна. Их дом изобилует коврами и всякой мебелью. Павел Иванович привык к комфорту, и судьбе было угодно чтобы каюта на новом базовом корабле оказалась не менее комфортабельной. Но иногда, вышагивая по железному, скользкому от рыбьей чешуи палубному настил беседуя с рабочими в ватниках и высоких резиновых сапогах он, как ни странно, ощущал, что настоящая жизнь миновала его, пронеслась стороной, что где-то далеко-далеко то утро, когда он, стоя у каменной ограды, смотрел на морские суда и радовался предрассветному прохладному ветерку.

Его жена — в прошлом простенькая продавщица газет Кирочка — уже давно нигде не работает. А сейчас и радиограмму шлёт: почему опоздал поздравить? И в самое горячее время для него время когда случается, по двадцать часов не сомкнуть глаз.

— Ну что ж, такова жизнь, — как бы оправдывался он, хотя и знал, что этими словами обманывает себя. Однако не мог Павел Иванович согласиться и с теми кто гововаривал: «Любовь моряка — вы сами знаете какою она бывает порой». Любовь у Павла Ивановича не была такою, он любил свою жену, свою Киру и хотел относиться к ней по-прежнему, несмотря на то, что порою страдало его мужское самолюбие.

Сколько раз приходилось Кире ожидать его возвращения из морских рейсов. Никогда не изгладится из памяти их первая встреча после войны. Он ехал с фронта подчас «зайцем», едва втискиваясь в битком набитые вагоны. Все военные годы Кира провела в захолустной сибирской деревне, работая с утра до ночи, чтобы прокормить малолеток-дочерей и себя. Четыре года не было от мужа никаких известий: в первый месяц войны она проводила Павла на торпедный катер и с тех пор ни одного письма. Исхудавшая, загорелая до черноты, в старом ситцевом платье, она бросилась ему на шею и разрыдалась. И в этот вечер выплакала всю боль, которую все эти годы она испытывала в холодной Сибири, всю свою материнскую любовь и женскую гордость.

Павел тогда словно онемел, потрясённый встречею с семьёй, а после сказал:

— Ничего. Начнём всё заново.

Жена в ответ опять всплакнула.

— Заживём… да, да… заново…

Он помнил, какой была Кира в первые послевоенные годы. Со дня на день крепла его любовь к ней, любовь, возрождённая после долгой разлуки. Вот она — жена — стоит на пирсе, моложавая, радостная, загорелая, в белом платье. У неё открытые красивые плечи, словно изваянные искусным скульптором. Она прижимает к груди яркий букет. Тогда Павел Иванович чувствовал себя помолодевшим на добрый десяток лет.

На суше рядом с Кирой он не представлял, какую огромную роль играет женщина в жизни моряка.

А когда снова наступал срок и он покидал семью, когда рядом не было Киры, воспоминания о ней постепенно очищались от всего наносного, житейского. В него вселялся морской покой, и в то же время в нём оживала морская тоска по счастью. И она — Кира Андреевна — была для него этим счастьем, светлым, надёжным.

Признаться, в первые годы супружества, в годы медленного продвижения по служебной лестнице ему было по душе, что Кира изменилась: скромная девушка стала волевой и энергичной женщиной. Она привыкла хорошо одеваться, следуя моде, прекрасно обставила квартиру. Ему нравилось, как жена ухаживала за ним во время короткого отдыха перед новым морским походом.

Выходило так, что одновременно с повышением мужа на службе преуспевала в своём личном мирке и Кира Андреевна. У неё появились новые знакомства, новые туалеты, новое отношение к людям, порождённое возросшим самомнением. И всё-таки она — жена и мать — была любима. Даже манера Киры Андреевны ходить с гордо вскинутой головой нравилась мужу.

В начале их совместной брачной жизни Павлу Ивановичу казалось порою, что он обладает какой-то самостоятельностью. Идёт куда хочет и когда хочет. Однако теперь к тем немногим дням, которые он проводил на берегу, можно было отнести излюбленное выражение боцмана:

— Жена, Павел Иваныч, это, скажу я, вроде Северного моря. Волны будто бы и нету, а всё бьёт, любит не отпускает.

И ещё добавлял боцман:

— У нас жёны дома посиживают, нас дожидаются, а глядишь, кабальеро (он подразумевал под этим словом испанцев и португальцев) даже корабли женскими именами крестят: Санта-Мария, Санта-Евгения, Санта-Элиза. Не прожить им без женщин.

Думая о Кире, Павел Иванович не удивлялся, когда молодые моряки приходили просить его:

— Отпустите меня на берег, уйдёт ведь она к другому. Знаю я женскую натуру.

Он понимал это нетерпение молодых, но сделать ничего не мог.

Кое-кто высказывался по-иному:

— Да ты только пройдись по главной улице — сразу баба отыщется. А разговор у неё один: «Будешь зарабатывать триста — айда в загс, а двести — маловато!»

Таких женщин Павел Иванович не понимал и пугался, если где-то в тайнике души проскальзывала невольная попытка сравнить их с Кирой.

Абсурд! Нет, лучше не проводить таких сравнений. Он был убеждённым приверженцем чистой, неотступной любви, с первого взгляда.

Именно так — с первого взгляда полюбил он свою Киру. Он любил её всё то время, в течение которого продавщица газет превратилась в жену начальника экспедиции. Он видел в ней всё ту же девушку в синей юбке, а сам себе по-прежнему казался молодым, белокурым, застенчивым, поразившимся собственной смелости.

— Да стоит ли придавать такое значение злосчастной радиограмме, — .укорял себя Павел Иванович. — Ну ладно, я вижу в словах жены лишь взбалмошность и каприз, а может быть, в её понимании это и есть настоящая любовь.

Испытывая приливы счастья, он думал о первой ночи, когда они встретились. Он стыдился, когда вспоминал о своей смелости с хмельной головы, он думал о Кире, когда та носила первого ребёнка, — счастливой, а временами задумчивой; он вспоминал, какой она была в трудном, сорок пятом году в Сибири.

А дальше! Дальше думать не надо. Всё в порядке, всё.

Да так ли? Поразмысли — можно ли видеть в жизни лишь то, что нравится, а от всего другого отмахиваться?