Читаем Странник и Шалопай онлайн бесплатно

Нашу российскую жизнь можно уложить в слова песни Геннадия Балахнина:

Но «Русский Дух», о котором много говорят, — есть. Жить в Духе трудно, но интересно. Эта книга о странных людях, живущих в «РУССКОМ ДУХЕ»!

Лил унылый осенний дождь. Порывы ветра срывали с деревьев жёлтые листья. Под бесконечными струями дождя они стремительно падали на землю, придавая непролазной российской грязи опрятный вид.

Крупенский [1] стоял под аркой городского кладбища и смотрел в беспросветное, серое небо. Уже неделю он ежедневно приходил сюда, не понимая для чего. Влекомый внутренней силой, он заходил под эту арку и подолгу стоял, не решаясь зайти на само кладбище.

Вид надгробных крестов успокаивал его. Но сегодня тоска не отпускала. Он раскрыл зонт, решив пройти через кладбище на другую улицу. Кладбище было интернациональным. Кресты «уживались» с полумесяцами, шести — и пятиконечными звёздами.

Крупенский вспомнил своего умирающего друга. Его друг много сделал для того, чтобы революция в России состоялась, но потом не признал новую власть и был изгнан. На смертном одре его революционность каким–то странным образом перешла в доброе чувство юмора, и он просил его, Крупенского, установить на его надгробии обелиск с крестом, а не с пятиконечной звездой, как другим, так как звёзды ему светили при жизни, а там, куда он удаляется, наверное, с крестом надёжнее.

Вдруг взгляд Крупенского привлёк точно такой же обелиск, который он поставил своему другу в далёкой Праге. Он подошёл к нему и изумлённо вслух прочитал:

«Крупенский Владимир Александрович, трагически погиб в 1919 году». Он смотрел на своё собственное надгробье, и тоска стала отступать. Он наконец–то понял причину, столь властно влекущую его сначала в Россию, потом в этот незнакомый ему город и, наконец, на городское кладбище. Это было его надгробье, но он не помнил, чтобы у него были родственники или друзья в Нижнем Новгороде, где он оказался теперь.

Крупенский вспомнил старую женщину на одной из пражских улиц, которая подошла к нему и властно взяла его руки в свои. Он не сопротивлялся. Женщина, с большими цыганскими кольцами из червонного золота в ушах, кого–то напоминала ему, до такой степени знакомого, что он растерялся. Он слушал её, как в тумане: «Новгород — Рюриковичи, Нижний Новгород — Романовы, Новгород — большевики, Нижний Новгород — реформаторы, Новгород…».

Сказав это, она быстро ушла, а он остался стоять на пустынной улице, совсем не изменившись внешне, но с охватившей его странной внутренней тоской. Он не верил в случайности и случайные встречи. Он уже очень долго жил, чтобы оставаться доверчивым и идти на поводу у «прорицателей», но что такое причинно — следственные воронки он познал на собственной шкуре.

Тогда в Праге Крупенский вышел на берег реки Влтавы и под плеск её волн стал размышлять над причиной появления этой женщины. С 1919 года его никто вот так, «случайно», не беспокоил. Что же произошло? Может быть, в ночь перед Рождеством нового XXI века ему дают понять, что пора домой в Россию.

Может быть, вообще приходит конец его пребывания на Земле, но тогда зачем такой экскурс в историю. Влтава плескалась и играла у его ног, как ребёнок.

Крупенский подумал о том, что и в этих игрушечных волнах кто–то тонет, и вспомнил Обь, Енисей, Волгу. Он ясно осознал, что совсем не готов встречаться с теми волнами и их тёмными, омутными водами.

Он вступил в новый XXI век «застывшим» в предчувствии, ожидании и с полностью поглотившей его внутренней тоской. И только когда Влтава, маленькая, добродушная Влтава, затопила половину Праги, он понял, что не ехать в Россию уже нельзя. Странника там уже ждали.

Климатические условия земного бытия менялись так быстро, что люди перестали бояться Севера, Сибири и вечной мерзлоты. Изменения происходили не только в природе, но и в самом человеческом существовании. Целые народы привыкли к терроризму, эпидемиям, катастрофам и аморальным политикам. Привыкли настолько, что перестали чувствовать боль и радость, любовь и ненависть, народы стали уставать от своего существования на Земле, от охватившего их хаоса и хотели хоть какого — то порядка или конца.

Народы больше не приносили жертвы Богам. Настоящие, кровавые, очищающие жертвы, когда одна ветвь власти начисто уничтожает другую, или люди одной веры остервенело режут людей другой веры.

Человеческое управление перестало носить сакральный характер, оно вырождалось. Произошла подмена понятия «жертва во имя» на понятие «суд для» или «трибунал над». Не стало гильотины и сильной Франции, не осталось следа от сибирских холодов, Гулага и Великой России, даже германский дух с падением Берлинской стены весь ушёл в футбол и пиво.

Редкие происки «непуганых» американцев на мировую власть и господство над народами ещё взбадривали старушку Европу, но и в Европе, и в Азии уже не осталось людей, которым бы не была видна эта американская «пустышка», стоящая только на деньгах, как когда — то Великая Россия стояла на «глиняных ногах».

Даже от евреев, вновь и вновь втягивающих народы в междоусобные войны, человечество устало настолько, что вместо того, чтобы их мутузить, резать и «холокостить» стало обращаться в Организацию Объединённых Наций за помощью и защитой от них.

Этот факт евреев сильно расстроил, и они с экранов телевизора вещали, что все жалующиеся и не желающие выяснять, какой завет первичен «ветхий» или «новый», будут немедленно уничтожены. Но, если жалобщики застрахуют свои жизни в еврейских страховых компаниях, тогда возможно их жизнь продлится.

Европа смотрела на Америку как на своего ребёнка, который иногда больно пинается, может укусить грудь, но потом всё равно вырастит и будет вести себя так, как учили родители.

Азия видела и не такое, для неё все, и Америка, и Европа, равнялись «саранче», то её больше, то опять меньше. Только застрявшая между Европой и Азией Россия, хоть и вымирающая, вся насквозь больная и параличная, пребывала относительно всех своих соседей в пьяно–угарных и куражных мыслях: «Я вас породила, я вас и прищучу», но и эта мысль, известная всему миру, была скорее данью прошлому. Человеческий мир устал.

Люди устали настолько, что совсем перестали чувствовать. Только евреи, выполняющие на земле традиционно охранные функции земного и человеческого бытия, изо всех сил старались поддержать в народах и страсть к наживе, и страсть к войне, пряча свои замыслы за личину мира, но и они не находили понимания. Никого больше не вдохновлял ни капитализм, ни фашизм, ни коммунизм, ни прочий «изм».

Евреи стали одиноки как никогда, они решили все свои задачи: разобщили народы, захватили все ресурсы земли и вроде подготовили почву для постоянных иудейских войн.

Как в своё время первосвященник иудейский Иосиф Каифа не смог убедить Понтия Пилата в справедливости казни Га — Ноцри [2], несущего новую веру, так и сегодняшние раввины не могли убедить остальной мир в том, что старое всегда лучше нового. Мир охватила усталость, назревало что–то новое, но прошлое не хотело уходить. Человечество пронизывала мысль о скором конце своего бытия.

Но Земля не остывала, она ещё дышала остатками своих лесов, питалась чудом сохранившимися, немногочисленными чистыми водами. Ещё оставались на ней и кое–какие зверушки. Земля терпела и человека на себе.

Она его даже любила. Сама она пережила не одну катастрофу, и её не пугало ни прошлое, ни будущее, она знала и то, и другое. Только некоторых своих «разумных» представителей и она терпела с трудом. Люди об этом знали и часто мысленно приветствовали друг друга: «Чтоб ты сквозь землю провалился». И многие, действительно, проваливались. Эта аура странности, ранее доступная избранным, теперь пронизывала всё человечество. Телеэкраны бесконечно транслировали длинные телесериалы: «Горец», «Секретные материалы», «Геракл», «Зена — королева воинов».

Человечество замерло в ожидании альтернативы своей прежней жизни. Это ожидание и стало той вселенской усталостью, поразившей всех, хоть и с разной силой. Больше других маялась и тосковала Россия и населявшие её народы. Шёл XXI век.

В России не осталось счастливых людей. Решая задачи по строительству «светлого будущего» и двигаясь от социализма к коммунизму и дальше к демократии, счастливые исчезли. Они предпочли обывательскую жизнь великим свершениям и разбежались из России во все концы Света, где многие из них, действительно, нашли конец, утонув в тёплых морях, разбившись в упавших самолётах, или были сдуты ураганным ветром.

Просто эти счастливые люди стремились не к тому свету. А тот Свет помнил Россию по книгам и их авторам: «Боги, боги мои! Как грустна вечерняя земля! Как таинственны туманы над болотами. Кто блуждал в этих туманах, кто много страдал перед смертью, кто летел над землёй, неся на себе непосильный груз, тот это знает. Это знает уставший.

И он без сожаления покидает туманы земли, её болотца и реки, он отдаётся с лёгким сердцем в руки смерти, зная, что только она одна <успокоит его>» [3]

Магия слов, завораживающая магия слов. Автор задумывался над прошлым и будущим, над вечным: «Сначала было слово, и слово было у Бога, и слово было Бог». Эта книга всегда была с ним, и она не раз спасала людей от его гнева. За книгой он видел человека, равного себе. Этот человек давно был среди богов, а книга его продолжала жить на Земле его откровением. Воланд [4] посмотрел на книгу и вспомнил события давних лет. Его сердце наполнила любовь к этому человеку.

Он закрыл книгу и продолжил размышления. Автор книги, по земным стандартам, был великий грешник. Он не ходил на работу, он выиграл много денег в лотерею, через него обогатился маклер и, наконец, он спал с чужой женой, но всё же он был Мастером.

Его книгу продолжали изучать и читать лучшие земные умы. Наука и искусство на земле достигли такого уровня, когда учёные уже не могли выразить свои открытия словами, прямо указывающими на суть явления, музыкантам на хватало нот, а художникам красок, но они эти явления одинаково чувствовали.

Воланд, наблюдая человеческий гений, думал, что вот оно свершилось, люди, которых он искушал, наконец поднялись за пределы земного бытия, и он не допустил ошибку. И стихали ураганы, прекращались войны, мир впадал в сытость и покой. Но когда проходил первый восторг от земного творения, он опять брал книгу и понимал, что все они, искушаемые им люди, едва — едва стали понимать начало книги, и покой для них означает «застой».

И опять падали самолёты, рушились города, вынуждая людей шевелить мозгами, чего, как Воланд давно и ясно понял, в других условиях они просто не делали. Были исключения, но это было над ним. Исключения оттачивали его, Воланда, творчество. Велик Мастер. Велик Отец.

«…Ночь густела, летела рядом, хватала скачущих за плащи и, содрав их с плеч, разоблачала обманы. И когда Маргарита, обдуваемая прохладным ветром, открывала глаза, она видела, как менялся облик всех летящих к своей цели. Когда же навстречу им из–за края леса начала выходить багровая луна, все обманы исчезли, свалились в болото, утонула в туманах колдовская нестойкая одежда….

На месте того, кто в драной цирковой одежде покинул Воробъёвы горы под именем Коровьева — Фагота, теперь скакал, тихо звеня золотою цепью повода, тёмно–фиолетовый рыцарь с мрачнейшим и никогда не улыбающимся лицом.

Он упёрся подбородком в грудь, он не глядел на луну, он не интересовался землёю под собою, он думал о чём — то своём, летя рядом с Волондом.

— Почему он так изменился? — спросила тихо Маргарита под свист ветра у Воланда.

— Рыцарь этот когда–то неудачно пошутил, — ответил Воланд, поворачивая к Маргарите своё лицо с тихо горящим глазом, — его каламбур, который он сочинил, разговаривая о свете и тьме, был не совсем хорош. И рыцарю пришлось после этого прошутить немного больше и дольше, нежели он предполагал…» [5].

Воланд размышлял над прочитанным. Мастер открыл его тайну всем людям, но к ней не прислушались.

У всех есть право выбора, право на альтернативу, но почему целые народы выбирают худшее из предложенного. В последнее время он, Воланд, снял все запреты на информацию, телепрограммы заполнили игры, где главная задача так и обозначалась: «выбери правильную дорогу», ты можешь угадать все ответы, но не туда идти, а можешь постоянно ошибаться, но дорога будет верной.

Через Мастера Воланду стало проще готовить народы к принятию истины. Он видел, что прошло золотое время покровительства, когда новорождённый гений, будучи ещё в нежном возрасте, волнуясь и спотыкаясь, шёл на первую встречу с учителем.

Воланд сводил людей подобных друг другу, усиливая их и развивая земное творчество. Такое посредничество было его радостью, его искушением. Несколько слов учителя могли решить судьбу ученика, даже если урок длился не более пяти минут, и не было больше уроков.

Да, прошло золотое время. Ещё оставались одинокие творцы, но они были осторожны. Их научил горький опыт, когда «ученик», не успев понять и двух слов, сказанных учителем, выстраданных и вымоленных им у Бога, воровал знания и выставлял их на продажу. Мудрый Учитель не таил обиды на ученика, но ученик вырождался в ничто, у ворованного не было продолжения. Учитель ведь даёт только направление для развития, указывает правильную дорогу.

Он вновь открыл книгу:

«— Арчибальд Арчибальдович, водочки бы мне…

Пират сделал сочувствующее лицо, шепнул:

— Понимаю…сию минуту — и махнул официанту.

Через четверть часа Рюхин, в полном одиночестве, сидел, скорчившись над рыбцом, пил рюмку за рюмкой, понимая и признавая, что исправить в его жизни уже ничего нельзя, а можно только забыть».

Люди, люди. Воланд улыбнулся миру, небу, земле, ведь были искры, из которых возгоралось пламя, и будут ещё.

Сгубило Странника старание. Он прожил бы не 100 лет, а раз в пять больше, если бы старался во столько же раз меньше.