Читаем Странная Вилма (СИ) онлайн бесплатно

Вера Зуева всегда любила собак. Любила даже больше людей. Нет, она и к другой живности относилась с нежностью, но собаки были её фаворитами. Даже мелкие, типа громкоголосых и избалованных той-терьеров, пражских крысариков или французских бульдогов и мопсов. Последних ей было жалко: тяжело дышащие, хрюкающие, медленно-ходящие, они казались ей молодыми старичками: их печально или равнодушно смотрящие на мир глаза заставляли сердце Веры сжиматься и навевали пессимистические мысли о бренности бытия и несправедливости Вселенной.

Встречи с подобными питомцами на улице всякий раз заставляли испытывать неловкость: так иногда здоровый человек при виде смертельно больного зачастую желает оказаться от него как можно дальше, потому что у большинства людей бессилие перед неизбежностью закономерного конца является тяжелым испытанием для их психики.

Несмотря на свою реакцию, Зуева старалась при случае обходиться с такими животными приветливо и ласково, как бы извиняясь перед ними за собственные чувства.

Это и привело к тому, что спасение одного мопса и его юного хозяина стало для Веры Владимировны Зуевой последним поступком в земной жизни…

Как говориться, ничто не предвещало…

Пенсионерка Зуева из Подмосковья в кои-то веки вытянула счастливый билет — оказалась обладательницей бесплатной путевки в Адлер по линии ПФ РФ. Сообщение об этом невероятном факте она получила на е-мэйл и поначалу не поверила: да ладно?

Решив, что это или спам или очередной развод доверчивых «доживателей», про которые трещали в телевизоре, отвлекая зрителей и неравнодушних патриотов от происходящего на ближних границах некогда необъятной родины, владелица аккаунта удалила странное письмо и забыла о нем.

Однако, вскоре ей позвонили и пригласили прийти за документами. Вера Владимировна, ради прогулки, прошлась до городской администрации, в здании которой располагались всякие госслужбы, в том числе, и Пенсионный фонд. Где и выяснила, что её выбрала некая лотерея, периодически устраиваемая властями среди горожан, ушедших на заслуженный отдых.

Зуева долго уточняла, как попала в эту обойму, почему да зачем и чем ей это грозит, пока доведенная её дотошностью до белого каления (а прошло-то всего минут двадцать конструктивного диалога) сотрудница фонда лет тридцати, в открытом топике, с наращёнными ногтями, в золотых цацках с претензией на бриллианты, не пригрозила настырной счастливице, что вызовет охрану, и любопытную Варвару в лице Веры Владимировны проводят на выход.

— Вы бы, женщина, радовались, что Вам такой подарок обломился, а Вы мне нервы поднимаете, от работы отрываете! Не хотите брать — тогда валите отсюда, не отнимайте время, других желающих — вон, полна очередь! Последний раз спрашиваю: оформлять или нет?! — рявкнула служительница благословенной организации, и пенсионерка решила: а чё отказываться, раз предлагают?

И уже через день ехала в поезде на юга (билет прилагался к путевке, только имя внести надо было).

****

Небольшой пансионат, явно видавший лучшие времена, в целом, выполнял свою задачу: контингент ел, спал, гулял, посещал, по мере финансовых и физических возможностей, экскурсии и, конечно, плескался в море — благо, оно находилось в шаговой доступности. Погода радовала, и Вера Владимировна через неделю удивлялась сама себе: и чего так упиралась? Хорошо же, тем паче, задаром! В общем, пустячок, а приятно!

По жизни предпочитая одиночество, она и здесь себе не изменила: с соседкой по номеру была вежлива, но на сближение не шла, та — спасибо — не настаивала. Так что халявный отдых у Зуевой неожиданно задался.

В один из тихих вечеров она, как обычно, отправилась на пляж — поплавать перед сном. Женщине нравилось спокойное уже море, малочисленность собратьев по увлечению, контраст между прохладой воздуха и комфортной температурой воды. Солнце заходило, его последние лучи прощались с берегом, и землю окутывала чернильная южная ночь. Красота и покой овладели существом Веры Владимировны: пловчиха легко рассекала ласковые волны.

Выйдя из воды, уставшая, но довольная, отпускница надела халат, сланцы и двинулась по галечному пляжу к огням дорожки на территории пансионата, как что-то сбоку привлекло её внимание. Сумерки мешали рассмотреть, что происходит, но глухой лай и похожие на крик ребенка звуки заставили Зуеву двинуться в их сторону.

Чем ближе она подходила, тем отчётливее становилась картина: на полуразрушенном волнорезе, довольно далеко от берега, виднелась маленькая фигурка с собакой на руках, а прилив неуклонно подбирался к ним, что пугало парочку и вызывало тревожный плач и лай.

— И как он туда залез? Родители куда смотрели? — в сердцах рыкнула женщина, беспокойно оглядываясь в поисках помощи — пляж предсказуемо был пуст.

— Господи, что же делать? — заметалась Зуева. — Они там не просидят несколько часов, замерзнут или упадут и утонут… Так, быстро, Верка, ты большая, вода пока не достанет…

И, как была, в халате и сланцах, пошла к бедолагам на всей возможной скорости.

Сланцы загребали воду, мешая идти быстрее, а тяжелый от воды халат путался в ногах, но женщина смогла и дойти, и взять на руки дрожащих от страха мальчонку с мопсом и повернуть назад.

Берег приближался, но медленнее, чем прилив. Вера стискивала зубы, чтобы самой не начать орать благим матом, поскольку вода доставала ей уже по грудь.

— Ничего, парень, еще немного и мы на берегу — хрипела она от напряжения, преодолевая сопротивление воды, но упорно двигалась вперед. Темнота, спустившаяся резко, как бывает на юге, дезориентировала женщину: ей казалось, она идет уже несколько часов. Но вот, наконец, под ногами почувствовался подъем, и через десяток шагов море осталось позади.

Мопс вырвался из рук, спрыгнул на гальку и затявкал. Зуева осела вместе с ношей на землю и выпустила пацанчика из объятий.

— Ступай, герой, к родителям… — пробормотала она, отдуваясь. — Иди, вон, фонари горят! А я полежу чуток... — уже себе сказала спасительница, глядя, как резво удаляются в темноте неблагодарные мальки…

Она действительно легла навзничь на гальке головой в сторону моря, не имея сил шевельнуться и тяжело дыша, забыв о приливе, не достигшем еще своего максимума, и отключилась от усталости и перенапряжения: не по плечу оказалась нагрузка для непривыкшей к подобным эскападам и страдающей избыточным весом пенсионерки …

Её, вернее, её тело нашли утром первые купальщики. Труп отдыхающей из близлежащего пансионата был доставлен в городской морг, где определена причина смерти — утопление.

— Захлебнулась во время прилива. Как ещё в глубь не утащило, вовсе бы не нашли быстро — накрывая препарированный труп, обыденно заключил патологоанатом. — Ну и сердечко могло пошалить, есть там изменения.

— Пьяная, что ль, была? — небрежно уточнил следователь. — С чего бы ей иначе на пляж тащиться одной, в темноте?

— Нет, ни капли в желудке, да и вообще, нет признаков алкоголизма… Такая себе типичная старая тетка, в пансионат для пенсионеров по путевке из Москвы приехавшая. Рыхлая слишком, сахар повышен… Может, кома её накрыла гликемическая? Хочешь, еще покопаюсь? — предложил спец «по жмурикам». — Я так, сливочки снял…

— Тьфу ты, Петро, хорош гнать! Кому оно надо? Я выяснил: одна как перст, её даже хоронить некому. Здесь и останется, не в Москву же гроб отправлять? Пришлют из соцзащиты деньжат, наши тут все оформят. Кончай уже, у меня и без неё, бедолаги, дел по горло! Заключение сделаешь и забудь! Пошел я, покедова!

Петро пожал плечами, мол, как скажите, товарищ начальник, перевез тело покойной в холодильник и отправился готовить документы, запрошенные следователем. Заодно и чайку попить не мешало бы, чего-то сушняк замучил…

А мальчик, спасенный Зуевой, так никому и не сказал, что самовольно лазил на мол: ругать будут, ну на фиг! И про тётку, что вытащила их с Альбертиком и потонула — тоже. Он утром видел, как её увозили на «труповозке» (пацаны сказали, что так машина называется), а потом серьезные дядьки в форме опрашивали отдыхающих, не знают ли они, что могло с ней приключиться. Его тоже дядька-полицейский спрашивал, не встречал ли он эту тётку.

Но Феликс замотал головой, мол, «нет, не встречал», хотя Альбертик очень громко лаял и все рвался к машине… Но тут пришли родители и позвали в аквапарк, и довольный почти первоклассник Феликс Скотников, дернув упирающегося мопса за шлейку, поспешил навстречу веселью и острым крылышкам КФС, которые обязательно выпросит у матери! Он же послушный и добрый мальчик, которому надо набраться сил перед школой, чтобы хорошо учиться и расти на радость папе и маме!

Альбертик лаял все глуше, выворачивая толстую шею назад и норовя-таки добраться до закрытых дверей «скорой», но маленький хозяин оказался сильнее, и пёселю пришлось смириться…

Собачьей душе было очень грустно оттого, что не успел он ночью сказать «спасибо» вынесшей их на берег большой человечке…

— И что теперь делать, я спрашиваю, а, Вилма? Я ж за эту суку сколько деньжищ отвалил! Надо мной все соседи смеяться будут! Вот уж воистину — сука, лишь бы зад подставить! Чего молчишь-то, ну?

На заднем дворе усадьбы Григорьево во всю мочь глотки орал её хозяин, барон Штурц Иван Карлович, в миру — Ванька Штырь, отошедший от дел вор и картежник, выигравший сие именьице у прежнего владельца в минуту сильного душевного расстройства последнего по причине истощения финансовых запасов и тотального невезения в азартных играх.

Барон Штурц проиграл не только земли и дом, но и титул! Вернее, от имени и статуса он отказался сам, оформив это непростое решение в Геральдической палате. Причина была названа солидная: «тайная экспедиция к дикарям по указу государеву, с риском для жизни», и дабы не оставлять родные пенаты без надзора, передает он все имущественные права и титул обнаруженному внезапно брату троюродному.

Все всё понимали, конечно, но бумага стерпела, бывший барон получил солидный куш и умотал в неизвестном направлении, а справивший себе новые документы завязавший с прошлым криминальный элемент принял дышащее на ладан хозяйство под свою ловкую руку.

Отдать должное Ивану Карловичу: за дело он взялся с решимостью и отвагой, чего от него мало кто ожидал. «Дитя трущоб» проявил недюжинный ум и хватку, поднимая имение с колен, вкладывая в него немалые средства, о происхождении которых можно было только догадываться.

Ходили осторожные слухи, что Штырь был ближником безвременно помершего от «удара», сиречь, «пера в бок», местного авторитета Тихона Крота, которому молва приписывала ограбление столичного банка лет пять назад и легшего после того «на дно». Так или нет было дело, но факт гибели Тихона имел место, как и исчезновение всех его сотоварищей наряду с легализацией Ивана Штыря в качестве барона Штурца.

Новый хозяин явился в поместье не один: его сопровождал десяток крепких мужиков бандитской наружности и хромая девчонка лет двенадцати — чернявая, худющая, лохматая и вроде немая. Устроились они в доме, а девчонка — на конюшне, откуда выходила только на кухню пожрать и недалече в лес за грибами, ягодами, хворостом и еще невесть за чем. «Ведьма» — решили деревенские, и к девчонке не вязались.

Пришлые отремонтировали дом, все хозпостройки, укатали дорогу до деревни, приструнили селян, следили за исполнением последними всех повинностей, но не лютовали, чему местные объяснения не нашли, но успокоились.

Через пару лет Григорьево начало приносить доход: выросло мясо-молочное стадо, повысилась урожайность зерновых и огородных культур, сельчане зажили посытнее. Окрестные помещики перестали воротить нос от выскочки и заезжали нет-нет на рюмочку и «пульку» (доподлинно никто не знал, чем ранее промышлял новоявленный барон).

Иван Карлович, мужчина невысокий, некрасивый, но импозантный, балагур и хлебосол, гостей привечал, натуре воли не давал, и постепенно влился в здешнюю «благородь» эдаким пикантным дополнением. Несколько раз его даже пытались охмурить вдовицы и барышни-перестарки, но получали мягкий и решительный отказ: мол, звиняйте, прелестнейшие, но обет я дал — жить бобылем за грехи прежние…

Особенностью физиогномиста и психолога, коим и был бывший преферансист и щипач (грехи молодости), являлось умение привлечь к себе на службу толковых мастеров: агронома, животновода, управляющего… Видел Штырь суть человечью, вычислял тех, кто будет полезен и верен слову, пусть и не лучших кровей или вида внешнего.

Если бы досье всех его слуг и работников вытащили на свет божий, вряд ли соседи спали бы спокойно… Но! Кто ж им скажет, что агроном — беглый крепостной из Таврии, что рискнул тикать еще до государева указа, и живет теперь под чужим именем.

Или управляющий, пан Мацкявичус, с цифирью будто бог обращающийся и в нововведениях акционерных совет толковый дать могущий — это бывший убийца по прозвищу «Франт», за которым и полиция, и жандармерия гонялись, да так и не споймали..

И такие «секретики» хранил, почитай, каждый из проживающих в господском доме работников, но «на людях» все оне были благопристойными гражданами Царства Российского, в состав которого входили княжества Прибалтское, Западно-Славянское, Таврическое, Татаро-Каспийское, неизмеренное до конца Сибирское и Дальнее, Аляска, бишь, куда ссылали особ, неугодных властям.

После бучи, устроенной во всей Еуропе неким карликом Буонапартой, тамошние страны «пустились во все тяжкие»: то вольнодумствовать начнут, то революцию затеят, то на земли российские рот разинут.

Царь-батюшка Николай Павлович эти претензии пресек решительно да границы-то и запер для инакомыслящих и прочих праздношатающихся чужеземцев. Лишь по особому распоряжению государя и Третьего отделения царской канцелярии дозволялось в страну иностранцам въехать, и то тем лишь, кто ремесло или мастерство в руках имел, знаниями нужными обладал, чтобы приносить пользу, а не вред принявшей их под свою руку державе.

За сорок лет правления вышеупомянутого государя Царство Российское, конечно, послабление-то дало, но без смуты в умах свои земли к лучшему вывело: по указу «Об обязанных крестьянах» получили последние права гражданские и имущественные, то есть, могли у помещиков на арендованной земле работать, выкупить её со временем — по согласию, а казнить и миловать их ноне помещики права не имели — только лишь земские власти, царем к тому приставленные.

Армию набирали теперь из свободных всех сословий, и срок службы составлял 15 лет. Можно было откупиться или послать за себя кого, но опять же — по особому разрешению. Осваивались восточные территории и южные, в чем вспомоществование оказала железная дорога, что строилась на казенные деньги обязанными крестьянами, отрабатывающими так долг свой перед помещиками, которых уже Александр Николаевич к тому указом своим принудил.

Первопрестольную Москву планировали соединить с портами южных морей и растущими городами на окраинах, создать транспортные связи между главными судоходными реками и обеспечить доставки каменного угля из Донецкого угольного края в Москву и Санкт-Петербург — столицу Прибалтского княжества.