Читаем Страницы разных широт онлайн бесплатно

ББК 84 Р7-4

Д 33

Денисов Н. В.

Страницы разных широт: Путевые очерки, зарисовки, эссе. Фотоснимки автора. – Шадринск: ПО «Исеть», 1998. – 168 с.

Под редакцией автора

В новую книгу поэта и прозаика Николая Денисова вошли документально- художественные очерки о плаваниях на торговых судах в Арктику, в страны Юго-Восточной Азии, очерк о "русской Венесуэле". Автор рассказывает о своих друзьях-поэтах, прозаиках – живущих и безвременно ушедших от нас. Российскую, тюменскую темы дополняют страницы о геологоразведчиках Ямала, короткие зарисовки, эссе.

© Н. В. Денисов, 1998.

Жара установилась с утра. Даже близкая прохлада бухты, размеренная волна, привольно накатывающаяся на берег, не спасают от духоты.

– Печет!

– Да, – подтверждает мужчина, с которым мы поджидаем такси у подъезда гостиницы "Находка", чтоб добраться в контору пароходства. Мужчина философски продолжает: – Широта здесь, верно, крымская, но долгота-то колымская.

Я еще, как говорят, и в мысли не беру, что через какие-то десять суток перехода на этой долготе – пойду просить у боцмана теплый ватник. Вспомню и это жаркое утро 4-го августа, и невозможной голубизны находкинскую бухту, что счастливо открыта русскими мореходами небольшого шлюпа "Америка" – в далекие уж теперь времена...

Вот опять стремлюсь я в арктические моря, в те близкие сердцу льды и торосы, через которые в навигацию 1975 года шел из Тюмени на чукотский мыс Шмидта в составе экипажа плавучей электростанции "Северное сияние-04", выполняя обязанности корабельного повара- кока. Досталось нам тогда! Но верно говорят, что север притягателен: тот кто хоть раз побывал там, вернется вновь! Теперь мне предстояло попасть в Арктику с востока, через Берингов пролив, пройти пять морей и солидную "кромочку" Тихого океана. И не просто "пройти", а в составе экипажа танкера, носящего на борту тюменское имя.

– "Березово" ушел на Колыму трое суток назад. В рейсах "Нижневартовск", "Горноправдинск", "Уренгой". Завтра уходит "Надым", сегодня в 16.00 – "Самотлор"! – сказали мне в пароходстве.

– Хочу на "Самотлор"! – вырвалось у меня по-детски.

Танкер стоит в уютной бухточке у причала нефтебазы Читауджа, в последние часы перед отплытием, принимая в свои чрева дизтопливо.

И у меня мелькает мысль: может быть, оно из той нефти, что добыта под хлябью Приобских болот руками моих земляков!

С этой мыслью и ступаю на палубу огрузневшего судна. Старший помощник капитана Ислам Файзулин, приняв мое направление из пароходства, первым делом показывает курилку, а затем проводит в каюту: "Располагайся!"

Каюта, что надо, отдельная, с видом на море!

– А где команда? Пустовато на палубах! – задаю, может быть наивный вопрос старпому.

– Да на берегу, дома! Чему тут удивляться, вчера только пришли со Шмидта...

– А до Шмидта где были?

– В Магадане.

– А до...

– Ходили во Вьетнам.

В одиночестве брожу по нагретым солнцем палубам, привыкая к новому мироощущению, не решаюсь однако без спроса спуститься в машинное отделение, где погромыхивают дизели, отчего корпус судна подрагивает от вибрации, напоминая езду по неровной проселочной дороге. Вскоре на главной палубе намечается оживление, отсоединили топливные шланги, и только тяжелые капроновые канаты продолжают связывать судно с причалом нефтепорта.

Но вот, у шпилей и брашпилей, появились сноровистые парни, из динамиков послышались четкие отрывистые команды. Уходим! На морском жаргоне – "отвязываемся"! Два юрких портовых буксира выводят танкер на рейд, где тяжело перекатывается крупная зыбь – отголосок недавнего циклона. С открытого рейда, где становимся на якорь, город весь на виду, раскинувшийся у подножия зеленых сопок, а то и выше, цепляясь за их крутые склоны, чем-то, может быть, белизной домов, напоминая Севастополь или Ялту. Юный город Находка. Ему всего-то за двадцать!

– Кого-то ждем! – спрашиваю у вахтенного штурмана.

– Гостей... Представителей нефтяного Самотлора, нижневартовцев. С нами в рейс идут.

Вот удача: земляки!

И вот они, прибыв рейдовым катером, поднимаются по трапу. Однако, и знакомые лица вырисовываются!

– Здорово, братва! Какими судьбами?!

Наши эмоции заглушает металлический голос в динамике:

– Выбрать якорь!

Ночь в Японском море накатывается гак-то сразу – густо и мощно. И танкер погружается во мрак, светясь лишь огоньками на мачтах. В ходовой рубке тоже сумеречно, лишь очерченный кружок света от настольной дампы нал штурманской картой да фосфоресцирующий экран локатора, к которому то и дело склоняется вахтенный помощник капитана, говорят о том, что плывем мы не по воле волн, а курс наш выверяется строго и внимательно.

В кают-компании свет ярче, свободные от вахты смотрят программы японского телевидения. Страна Восходящего солнца совсем близко, где-то в сорока милях от судна. В иллюминаторы правого борта ясно видать отсветы огней чужого побережья. Значит, скоро уже подойдем к проливу Лаперуза и форштевень танкера разрежет волну Охотского моря.

Эх, не уснуть мне в эту ночь! Поздно. Уже и телеэкран "запорошило" цветным "снежком", и моряки разошлись по каютам, а мы, тюменцы, выходим на свежий ветерок палубы. Море обдает мелкой сыпью брызг. Резвится вода!

– Смотрите, светится! – изумленно восклицает буровой мастер Володя Кузнецов, перегибаясь над леером, – Здорово!

– Это планктон! – со знанием деда поясняет журналист Лева Соловьев. Но Володя тормошит нас обоих:

– Нет, вы только посмотрите, вот бы заснять на цветную кинопленку! – Володя взял с собой в командировку кинокамеру и готов запечатлеть все на свете. Еще днем он без устали обследовал трапы и палубы танкера, прицеливаясь объективом направо и налево. На море он впервые. И можно понять человека!

Мы долго вглядываемся в шумящий простор, каждый наедине со своими чувствами и опять ловлю себя на мысли, что никогда, наверное, не смогу привыкнуть к состоянию новизны, которая охватывает меня всякий раз, когда ступаю на палубу судна. Но я знаю главное: привычка рождает равнодушие, а море этого не прощает. Море любить надо! Очень любить!

Неожиданно по курсу судна вспыхивает мощный сгусток огней, будто ярко расцвеченная огромная новогодняя елка возникла среди волн – да так близко, что заломило в глазах от этого блеска. И вот уж вторая, третья – десятки таких "елок"! – вблизи и вдали заполонили собой пространство, расцветив воды и небесный купол на многие мили окрест. Кажется – огромное селение светится и манит запоздалого в ночи путника. Я ведь только в книгах читал о ночной ловле сайры и крабов, когда в море выходит огромное количество судов и суденышек, каждое, будто костер из мощных прожекторов и светильников.

— Краболовы работают! – подходит к нам первый помощник капитана Алексей Александрович Тютрюмов.

— Да, красивое зрелище! – отзывается Лева Соловьев. – На нефтяном Самотлоре у нас тоже хватает таких "зрелищ"...

Мне не хочется вступать в глубокомысленные и в данный момент праздные рассуждения о бездарных факелах попутного газа, о коих намекает Соловьев. Поднимаю воротник куртки, и уже гляжу как бы сквозь всю эту декорацию путины, где мне видится другой простор – полевой, засугробленная, убродная дорога, а вдали, уходящее столбами в небо зарево электрических огней над родным моим селом Окунево. И мы бредем с друзьями из соседнего большого седа, где мы учимся в школе-десятилетке. Бредем, точнее – бежим-торопимся к родителям на воскресенье. И тут вместо привычной глухой тьмы, огромное зарево огней над селом.

— Ребята, электричество подключили! Ура! – и мы уже не чувствуем усталости, резвясь и штурмуя заносы, летим на эти огни, уходящие в декабрьское предновогоднее небо...

Он говорит о танкере – "пароход", и мне невольно хочется поправить старшего помощника капитана. Как это "пароход"? С. пароходами у меня связаны иные понятия. А Бурумбаевич (так часто называют Файзулина моряки танкера) без тени иронии продолжает:

– Пароход наш – посудина хорошая. Во-первых, новая. Три года, как сошел со стапелей Финляндии. Во-вторых, полная автоматика управления; три человека, практически, ведут судно – штурман в ходовой рубке, механик в центральном посту и вахтенный матрос.

Старпому "Самотлора", как на всяком морском судне, приходится нести "собачьи" вахты – с четырех утра до восьми. И каждое утро, на зорьке отвинтив иллюминатор, чтоб освежиться глотком прохладного воздуха поднимаюсь в штурманскую рубку к Бурумбаевичу, где мы ведем неторопливые беседы.

– Ну, а в-третьих?

Он поднимает к глазам бинокль, долго всматривается в чистый горизонт воды и неба, где лишь чернеют среди простора глупыши – это такая порода чаек, говорит:

– Почему, думаешь, послали в Арктику наш пароход? А потому, что он – ледорез и легкие льды мы проходим самостоятельно. Понятно?!

Посвящает меня Бурумбаевич и в нехитрые морские премудрости, учит элементарным знаниям, приметам. Он показывает, как с помощью циркуля и вычислительной шкалы на карте определять наше местонахождение. Или измерять на глаз силу ветра. Для этого, конечно, есть специальные приборы, но в морском деле опыт – не последнее дело.

– Сколько сейчас баллов? – спрашивает Бурумбаевич.

– Думаю, пять баллов есть!

– Перебор! Вот когда ветер станет срывать гребешки волн, тогда и будет пять. Завывает в снастях, считай, все семь!

– А когда десять?

– Тогда бы мы не распивали кофе, как в сию минуту...

– Тоже – понятно.

Старший помощник – первый человек на судне после капитана. Нет капитана на борту, вся власть переходит к старпому. Файзулин в этой должности плавает шесть лет. Сейчас ему двадцать девять. Как говорят, рано достиг командирских высот. Но это не потолок, потому что Бурумбаевич готовится "сдать на капитана", учится заочно в высшем морском училище. А в двадцать три у начинающего старпома океанского судна была за плечами средняя Астраханская мореходка, куда вопреки семейной традиции хлеборобов уехал он из башкирской деревеньки. В случае провала на экзаменах намеревался вернуться домой. Посчастливилось. Поступил.

– Домой приезжаю в отпуск, рассказываю, не верят, что весь свет уже обошел по морям-океанам.

И я слушаю его рассказы о Сингапуре, Бомбее, Суэцком канале, словом, о загранке – в неистребимой надежде когда-нибудь самому побывать в тех экзотических краях, широтах...

– Во Вьетнаме много раз бывал... Не забыть, как в блокаде четыре месяца стояли, когда американские самолеты заминировали все выходы из порта. Попадал под обстрел, под бомбежки...

Не тороплю Бурумбаевича. Все впитываю, как губка: события, картины. Но течение нашей беседы прерывает начальник рации Саша Свириденко. Он принес на вахту карту погоды, принятую из Японии, и две радиограммы. Саша многозначительно улыбается, подает одну из радиограмм старпому. Мы следим за выражением лица Бурумбаевича, оно постепенно растягивается в улыбке.

– Сын родился! Молодец Любаша! Сы-ын!

А ветер уже завывает в снастях и танкер размашисто начинает клевать в волну, осыпая палубу каскадом салютующих брызг.

На борту "Самотлора" нас сорок пять человек. Самые незаменимые и популярные в экипаже – радисты. Задушевные ребята: начальник рации Саша Свириденко и юный его помощник девятнадцатилетний Саша Зазерин. "Оба Александры!" – подчеркивают они. Оба играют на гитаре, баяне. Поют!

Нам, гостям, понравилась трогательная песня о радистах, сочиненная Сашей Зазериным. В ней рассказывается о том, как последними покидают гибнущий корабль капитан и радист. И Саша завершает песню-рассказ оптимистичным утверждением:

– ...ты жди меня, мама,

И я из тумана к тебе появлюсь.

Наслышан, что песню эту знают все дальневосточные моряки-радисты. Как не знать, очень трогательный и мотив, и слова.

Так уж вышло, что с самых первых минут на судне, тюменцев принялись опекать радисты. Свириденко сказал, как восклицательный знак поставил:

– Кому надо дать радиограмму домой, не стесняйтесь, товарищи!

Первым заспешил в радиорубку самый подвижный из нас бурмастер Володя Кузнецов. Не устоял перед соблазном подать о себе весточку из морского простора и обстоятельный Лев Анатольевич Ардашов, секретарь парткома "Варьёганнефть", руководитель делегации нижневартовцев.

Говорю Свириденко:

– Я подожду, чтоб дать радиограмму из Берингова моря. Можно?

– У нас все можно! – улыбается Саша. И рассказывает мне о новой поварихе, которая в первом рейсе своем наивно поинтересовалась, "как отправить домой посылку?!" Радисты, не моргнув, ответили, что "можно и посылку!". "Каким образом?" – не заподозрила подвоха повариха. "А вот таким: нажимаем на радиоключ и посылка летит по воздуху!"

Подозреваю, что и случай со студентками из Комсомольска-на-Амуре Таней Хохловой и Светой Толстошеевой дело выдумки радистов. Девчата на летние каникулы устроились на танкер уборщицами и в первый же день принесли Бурумбаевичу по три рубля "за свет".

– Это еще за какой свет? – не понял старпом.

– Тот, что в каюте включаем...

– Кто послал? – оценил розыгрыш Бурумбаевич. И когда девчата ушли, до слез хохотал над проделкой радистов.

Впрочем, с Сашей Свириденко я подружился, как и все тюменцы. После волейбольной встречи, которая состоялась в мрачном и туманном Охотском море между нефтяным и морским "Самотлорами" (мы выиграли – 3:2), вышли мы из трюма танкера прямо-таки в бедственном положении, ноги у всех подкашивались. С непривычки, естественно!

– Я не на вахте, – сказал Свириденко, – поведу вас в сауну, вмиг выздоровеете!

Что за сауна на "Самотлоре"! Все так и вышло – выздоровели! Лева Соловьев, выходя из парилки, мечтательно произнес:

– К хорошей бане – еще бы хороший штормик! – он уже четвертый день "просит бури", которая нужна ему для снимаемого оператором телестудии Георгием Мельником фильма.

Накличет ведь, в самом деле! Не бывал в штормах Лева, думает, что "игрушки"! Но Свириденко пообещал и шторм: "Подождите, выйдем в Тихий, захватим кромку циклона!"

Саша Свириденко, как и Бурумбаевич, с одного года рождения. Саша – коренной дальневосточник, вырос у моря, естественно, мечтал о дальних плаваниях. При первой попытке поступления в высшую мореходку недобрал баллов на экзаменах. Потом еще три года подряд терпел неудачи при поступлении. Где только не работал в эти годы: молотобойцем, слесарем, грузчиком. "На пятый раз сказал себе: "Поступлю!".

Каюты капитана и начальника рации по соседству, на одной палубе: глаза и уши корабля! Капитан и радист покидают тонущий корабль последними из экипажа.