Читаем Страница итогов онлайн бесплатно

Вышедшая отдельным изданием повесть «Трое» позволяет сделать некоторые общие выводы относительно того типа «новых людей», обрисовке которого посвящены произведения Максима Горького.

Если раньше г. Горький предлагал вниманию читателей отдельные сцены из босяцкого быта, если раньше он рисовал босяков в «героические» моменты их жизни, в моменты, когда они имеют возможность противопоставить людям других общественных слоев нечто положительное, обнаружить перед этими людьми свое духовное превосходство, – то теперь автор «Челкаша» задается более широкими задачами: он старается набросать синтетическую картину «босяцкой» жизни, он старается дать обстоятельную характеристику человека «босяцкого» склада, он заглядывает в самые потаенные уголки душевного мира этого человека, следит за тем, как в душе этого человека постепенно рождаются, крепнут и растут «босяцкие» настроения и стремления, как кристаллизуется «босяцкое» мировоззрение: он создает целые эпопеи босяцкой жизни.

Первым опытом подобного рода эпопеи был «Фома Гордеев»… В «Фоме Гордееве» человек «босяцкого» склада души выступил облеченный в несколько необычный костюм: герой названного произведения – сын совершенно иной общественной среды, чем истинные герои г. Горького. Правда, купеческий сын Фома Гордеев живет той же самой своеобразной душевной жизнью, какой живут настоящие «босяки». Но рост и развитие владевших им «босяцких» настроений и стремлений не определялись всецело условиями окружавшей его среды, его «босяцкие» настроения и стремления носили отчасти характер чего-то стихийного, чего-то пришедшего фатальным образом извне, чего-то наносного. То чувство, которое доминирует в душе босяков, через призму которого они смотрят на весь окружающий мир, которое так властно руководит их действиями и подсказывает им ту или иную оценку жизненных фактов – чувство обиды[1], в жизни Фомы Гордеева не могло иметь особого смысла и значения, какие оно имеет в жизни «бывших людей»: оно было рождено в душе Фомы Гордеева не волей тех «враждебных» обстоятельств, с которыми приходится считаться «бывшим людям».

Повесть «Трое» – вторая законченная эпопея босяцкой жизни – представляет гораздо больше материала для характеристики и анализа «босяцких» настроений и стремлений. В «Троих» г. Горький ведет читателя к самому источнику этих настроений и стремлений. Герой повести Илья Лунев вышел именно из босяцкой среды: все движения его души, все его скорби и думы, все его чувства и желания – суть плоть от плоти и кровь от крови названной среды.

Перед читателем впервые фигура босяка встает нарисованная во весь рост; впервые г. Горький знакомит читателя с итогом душевных и моральных переживаний, доступных босяку, впервые заставляет босяка пройти весь длинный путь «от колыбели до могилы» перед лицом представителей самых разнообразных общественных групп, последовательно определить свое отношение к ним и последовательно выработать свое миросозерцание…

Нарисованная во весь рост фигура босяка поражает определенностью своих очертаний… Г. Горький в повести «Трое», по-видимому, сказал свое решительное слово о босяке, точнее – о психологии босяка. Только теперь, имея в своем распоряжении «Трое», можно оценить истинное значение «босяцкого» героизма и ответить на вопрос, куда идут «обиженные» люди г. Горького, какие новые пути они открывают в жизни, на какое «творчество жизни» они способны? Кроме того, ознакомившись, на основании повести «Трое» ближе с содержанием душевного мира босяка и с общественным мировоззрением последнего, можно вскрыть причины, в силу которых герои г. Горького завоевали себе столь широкие симпатии в среде современной русской интеллигенции. 

Обратите внимание на заключительные страницы повести «Трое».

Илья Лунев, не нашедший в жизни той правды, которую искал, принужденный сделаться свидетелем ряда катастроф, обрушившихся на голову наиболее близких спутниц, бросает окружающему его «мещанскому» обществу дерзкий вызов, из оборонительного положения старается перейти в наступательное.

На именинах у бывшего квартального надзирателя Автономова – мужа своей любовницы и компаньонке по торговле – он вдруг начинает шокировать присутствующих разговорами о предметах, относительно которых в «мещанских» салонах принято хранить глубокое молчание, высказывает симпатию своей знакомой – проститутке, осужденной за воровство, заявляет, что «среди гулящих девушек есть очень хорошие», что сытые люди – воры, затем переходит к изобличениям, открывает свою связь с Автономовой, признается, что он задушил и ограбил купца, а похищенные у этого купца деньги вложил в торговое предприятие. Наконец, он обращается к присутствующим с краткой, но громкой речью:

Я вот смотрю на вас, – жрете вы, пьете, обманываете друг друга… никого не любите… что вам надо? Я порядочной жизни, чистой… никогда ее нет! Только сам испортился… Хорошему человеку нельзя с вами жить, сгниет». Вы хороших людей до смерти забиваете… Я вот – злой, да и то среди вас, как слабая кошка среди тысячи крыс в темном погребе. Гады, однако, вы… Меня сожрали… сгноили…

Но лишь только он произносит эту речь, ему «вдруг стало грустно»: перед ним встал вопрос: «а дальше-то что буду делать?» – он глубоко задумался…

Действительно, ему ничего больше не оставалось делать, точно так же как ничего больше не оставалось делать Фоме Гордееву после знаменитой речи, произнесенной им перед собранием волжских купцов.

Фома Гордеев, высказавший купцам горькую правду в глаза, очутился перед «закрытой дверью», и автор спешит вычеркнуть его из списка активных участников «жизненней битвы»: Фома Гордеев погружается в состояние умопомешательства. Точно также Илья Лунев сходит с арены жизненной битвы, точно также сознательная жизнь прекращается для него с той минуты, как он весь высказался перед «обществом».

Высказаться перед целым обществом, значит для героев г. Горького дать генеральное сражение неприятелю, значит получить единственное доступное им удовлетворение. Самый факт «изобличения» целого общества уже есть для них великое торжество.

В другого рода торжестве им отказано. Все развитие их душевной жизни предрасполагает их к тому, что они чувствуют себя победителями именно тогда, когда имеют случай крикнуть в лицо общества ряд суровых обвинений; они торжествуют, если они могут отомстить обществу, унизить его и насладиться его унижением.

Илья Лунев недаром называл себя злым человеком, сравнивая себя с «слабой кошкой», окруженной тысячами крыс: он намекал на те «хищнические» стремления, которые так ярко характеризуют душевный мир «обиженных людей», намекал на властно говорящую в душе «обиженных» людей потребность – потребность врачевать свои внутренние язвы чужими страданиями, заглушать стон внутренней боли чужими стонами.

Столкновения с окружающей средой слишком глубоко поранили «босяцкое» сердце, слишком много вонзили в него «заноз», – чувство боли потеряло для него свой острый характер. В глубине «босяцкого» сердца не может родиться взрыва настоящего «сильного» гнева. «Босяцкая» душа в состоянии отвечать на новые «оскорбления», наносимые ей жизнью, – лишь ощущениями безысходного, гнетущего страдания.

Как что-то стихийное, рождаются в душевном мире босяка темные чувства; эти чувства хозяйничают в душе босяка, как хищники, – давят босяка своей тяжестью, уничтожают его.

Обрисовывая душевное состояние босяка, переживающего трудные минуты, г. Горький всегда прибегает к одним и тем же образам, всегда старается передать парализующее действие «темных» чувств: тяжелая скука давила и угнетала его (Илью Лунева): «он весь сосредоточился на ощущении мучительной тоскливой тяжести в груди»; «в сердце его неподвижно лежало тяжелое темное чувство», «он чувствовал обиду тяжелую, уничтожавшую его»…

«Темные» чувства распространяют свою власть над «босяцкой» душой так далеко, что даже влияют на направление работы мысли босяка, – вносят в эту работу патологические элементы: думы босяка тяжелы, как кошмар, «тяжелые думы» наваливаются на него, подавляют его.

Обессиленный, униженный тяжелыми темными чувствами босяк естественно старается прежде всего освободиться от ига этих чувств, прежде всего излечиться от своих душевных недугов. И как раз он чувствует себя освобожденным от душевной тяжести в те минуты, когда ему удается насладиться зрелищем чужих недугов, когда ему представляется возможность кому-нибудь нанести оскорбление, кого-нибудь обидеть, кого-нибудь помучить, кому-нибудь причинить боль.

Правда, босяку очень и очень далеко до классического мучителя-хищника, обрисованного кистью Достоевского, хищника, представленного в образе Фомы Опискина (героя повести «Село Степанчиково и его обитатели»). В душе Опискина «хищнические» стремления вызваны условиями, аналогичными с теми, какие вызвали в душе героев г. Горького, – т. е. явились реакцией «униженного» сердца против обид, наносимых жизнью, явились противоядием против пережитой внутренней боли. Но в душе Фомы Опискина эти стремления взяли верх над всеми прочими чувствами и движениями. Мучить людей и наслаждаться их муками – составило для Фомы Опискина смысл всей жизни.

Герои г. Горького более высоко ценят жизнь, видят смысл жизни в искании правды, идут по дороге, противоположной той, какая привела Фому Опискина к чудовищно-эгоистическому идеалу. Но, как всем вообще больным, босякам г. Горького в известной степени свойственны эгоистические стремления.

Их обиженное сердце требует жертв и боль его успокаивается тогда, когда оно находит себе жертву.

Илья Лунев очень часто таким путем достигает «успокоения».

Приятное чувство охватило его, когда однажды он жестоко оскорбил безобидную и безответную проститутку Матицу.

Оскорбил он Матицу за то, что последняя, пригласив его к себе, завела необычную беседу, заговорила о чистой жизни, о жалкой участи товарищей детства Ильи… Илья вдруг «ощутил прилив неукротимого желания обидеть проститутку» и осыпал ее градом укоров; обвинил ее в двоедушном поведении, назвал обманщицей и притворщицей.

«Он чувствовал, что жестоко обидел Матицу и это было приятно ему, и от этого и на сердце стало легче и в голове яснее».

Такое же приятное чувство он ощутил в сердце, когда оскорбил гимназистку Соню, явившуюся к нему с самыми гуманными намерениями, желавшую протянуть ему руку помощи. Он усмотрел в отношении к нему гимназистки что-то оскорбительное, что-то холодное и гордое: и тогда «буйное желание отплатить ей хватило его, как огнем и, намеренно, не торопясь, он обкладывал ее (гимназистку) тяжелыми и грубыми словами»:

«Барство ваше, гордость эта – вам не дорого обходится… и в гимназиях всяк может этого набраться… А без гимназии – швея вы, горничная… По бедности вашей ничем другим быть не можете… верно-с?

– Что вы говорите – тихо воскликнула она.

Илья смотрел ей в лицо и с удовольствием видел, как раздуваются ее ноздри, краснеют щеки.

Когда девушка, оскорбившись, ушла, он некоторое время «стоял неподвижно, упиваясь острой радостью удавшейся мести. Возмущенное, недоумевающее, немного испуганное лицо девушки хорошо запечатлелось в его памяти и он был доволен собой».

Так поступает Илья Лунев с людьми, которых не может считать в числе своих врагов. Даже любимую им Олимпиаду он временами не щадит, временами готов ее «мучить», причинять ей нравственную боль.

По отношению же к прочим людям он дает полную волю своему озлобленному чувству.

Под влиянием чувства обиды он убивает купца Полуэктова. И в те минуты, когда он душит купца, он постепенно освобождается от душевной тяжести.

С горячей ненавистью и с ужасом в сердце он смотрит, как мутные глаза Полуэктова становились все более огромными, но все сильнее давил ему горло и, по мере того, как тело старика становилось все тяжелее, тяжесть в сердце Ильи точно таяла.

Его мысли постоянно возвращаются к одной теме; он постоянно думает о том, как бы ему отомстить людям за свою надломленную жизнь. То он сгорает желанием поджечь дом буфетчика Петрухи Филимонова и, когда сбежится народ на пожар, объявить себя, с торжеством, виновником поджога. То ему хочется бросить камень в окна находящейся мимо него квартиры, произвести смятение среди пирующих в ней людей и насладиться зрелищем их смятения. То мечтает он о богатстве: если бы ему посчастливилось сделаться обладателем многотысячного состояния, он сумел бы, конечно, показать себя людям – он заставил бы их «на четвереньках ходить перед собой».

Он стремится проявлять тем или иным путем свою силу: проявить перед людьми свою силу – значит, в его глазах, причинить людям боль, унизить их, отомстить им[2], успокоить свое «больное» сердце «злобной радостью» при виде чужой слабости и чужих страданий.

В сцене на семейном празднике у Автономовых он именно справляет «лукуллов пир» своего озлобленного чувства, проявляет бурно свою «силу».

Он созерцает яркую картину людского унижения и людской слабости, стоит перед растерянной толпой представителей «чистого порядочного» общества.

Сознание, что Автономовы сконфужены перед гостями, глубоко, приятно, радовало его. Он становился все спокойнее, стремление идти вразрез с этими людьми, говорить им дерзкие слова, злить их до бешенства, это стремление расправлялось в нем, как стальные пружины, и поднимало его на какую-то приятную и страшную высоту. Он становился все спокойнее…

Раньше часто его прельщала мысль признаться перед толпой в убийстве купца. Раньше ему нравилось ходить среди людей заинтересованных убийством, слушать их пересуды и «чувствовать в себе силу удивить всех этих людей, сказать, – «а ведь это я сделал»… Рисуя в своем воображении картину поджога и признания в поджоге, он дополнял ее картиной признания в убийстве; «это я задавил купца Полуэктова!» должен был он тогда воскликнуть и, бросивши в лицо толпе подобное восклицание, удовлетворить «буйному чувству» мести.

Теперь он удовлетворил свое чувство: он признался перед обществом в убийстве. Теперь он, по его собственным словам, «смеется над людьми», унижает их неожиданным и дерзким признанием…

Одним словом, занимавшие его мстительные замыслы он осуществил, насколько был в состоянии их осуществить. И если он придавал особенную ценность чувству мести именно потому, что оно врачевало его душевные раны, освобождало его от тяжести в душе, то он достиг теперь своей цели, поскольку эта цель была для него достижима: он взял от мстительного чувства все, что мог взять, он пережил несколько мгновений полного освобождения от гнездившихся в «обиженном сердце» темных чувств, он поднялся на «приятную и страшную высоту».

И тогда, переживши эти мгновения, он ощутил в своей душе «равнодушную пустоту», – интерес к жизни был для него потерян.