Читаем Сторож брата. Том 1 онлайн бесплатно

Помимо прочего, феномен войны состоит в том, что один получает право на жизни многих, ему неизвестных, но приговоренных к смерти. Война — так считают во время войны — необходима обществу, как необходимо горькое лекарство: война утвердит самосознание народа. Народу нужно самосознание для единства. Единство нужно обществу, чтобы обществом было легче управлять. Во время войны команды выполняются беспрекословно, война делает приказ сильнее закона мирного времени. Началась война, явление противоестественное, однако регулярное в истории, управляющее миром в большей степени, нежели любовь. Солнца и светила движет любовь, утверждает Данте, но землей и народами движет война. Война есть регулятор общественного организма. Война привела в движение механизмы, которые в скрытой форме работали и до войны, но во время войны заработали с исключительной силой — и открыто. Война медлила, и многие поверили в то, что войны не будет никогда.

И вот человек с холодными глазами, лидер огромной страны, выпустил войну на поля сражений — и планета завертелась быстрее.

Люди с глазами более теплыми, но с челюстями не менее твердыми, те, которые командовали противоположным лагерем, встретили удар хладнокровно. Огромные массы народа повсеместно пришли в движение, подчиняясь командам и собственному энтузиазму. Война заставляет человека верить в то, что убивать — это его долг, и что насилие связано со справедливостью. Ведь суд и наказание преступника — необходимы. Те лидеры, которые посылали миллионы плебеев на смерть, поставляли оружие и боеприпасы, оставаясь при этом неуязвимыми, эти лидеры верили в то, что выбора нет — только война. Война, считали они, искалечит мир, но война вылечит мир.

Смерть во имя блага и мира — это общий лозунг войны.

Это книга о том, как война стала править человечеством. Сильные люди рассуждали от имени истины, а слабые люди узнавали эту истину через боль. Это книга о том, как жадные люди произносили слово «право», но думали только о своем собственном праве повелевать бесправными. Это книга о том, как расчет и корысть выдавали за принципы справедливости. Это книга о злодеях, которые думали, что исполняют свой «долг». Их «долг» состоял в том, чтобы властвовать.

Это книга о том, как человек, маленький человек, захотел стать сверхчеловеком.

Но книга и о другом. Прежде всего, книга о любви.

Любви приходится очень тяжело, потому что любовь хрупкая, а зло сильное и хитрое.

Рассказать надо все по порядку. Поэтому начнем рассказ из колледжа в Оксфорде.

Трудно уехать. Тридцать лет назад трудно было отказаться от Москвы. Сейчас вышло хуже.

— Из-за Брекзита, да? — спросил капеллан колледжа Роберт Слей.

Священника прозвали Бобслей: неся людям свет, он мчался вперед, точно тяжелые сани.

К лацкану пиджака Бобслея был прикреплен значок: хоровод звезд на синем фоне — символ единства европейских народов. Так сотрудники Оксфордского университета выражали несогласие с тем, что Британия вышла из Европейского союза; непримиримые противники Брекзита носили значки открыто, приколов к мантиям, разжигая инакомыслие в студентах. А студенты известно какой народ — бурлят! Не до такой, конечно, степени бурлят, как студенты Сорбонны в 1968-м, но подчас позволяют себе острые реплики. И профессора попадаются отчаянные. Например, профессор социологии, итальянец Бруно Пировалли, высказался предельно резко: «Если так будет продолжаться, то, поверь, настанет день, и я выйду на улицу в числе демонстрантов, открыто заявлю, что демократия в опасности!» Итальянец по происхождению, Бруно уже давно стал совершенным англичанином, поутру ел камберлендские сосиски с бобами, но гарибальдийский дух давал о себе знать.

— Я присоединюсь к манифестациям! Наши политики однажды вынудят меня возвысить голос, — сказал Бруно в доверительной беседе.

Далеко не все были смельчаками, как Бруно Пировалли и Бобслей; и, даже если многие в университете и были несогласны с политикой правительства, а иные (это в особенности касалось экономистов) предвидели финансовые осложнения после выхода из Евросоюза, в целом профессура приняла известие хладнокровно. Для ученых мужей, знающих историю отечества, удивительного здесь не было.

Вся Британия проголосовала: идем обратно — прочь из семьи народов Европы, и поворотила вспять от так называемых общих европейских ценностей. Тут самое время задать вопрос: а что за ценности такие тщились объединить Европу? Неужели послевоенная демагогия, возведенная в статус законов бюрократией Брюсселя, перевесит традиции веков? Для того ли Генрих Восьмой рубил голову Томасу Мору, чтобы сегодня британские парламентарии поддакивали юноше Макрону и старушке Меркель? Где Европа — и где Британия? Положим, в интеллектуальном пабе «Ягненок и флаг» завсегдатаи не одобряли конфликт англиканства и католицизма, но у прочих жителей городка континентальная Европа вызывала тревогу. И рядовые граждане рука об руку с парламентариями вышли прочь из Евросоюза в привычное пиратское одиночное плавание.

Кому и почему грезилось, что союз Британии и Европы возможен, ответить сложно. Народы грызли друг другу кадыки в Столетней войне, терзали друг друга в тридцатилетних войнах (что в семнадцатом, что в двадцатом веке), рвали пирог земного шара на части во время наполеоновских войн — и что ж теперь, британцам подпасть под крыло наполеоновской конституции? Ну, не вполне наполеоновской, конечно; но будем откровенны — это он, узурпатор, заложил мину под здоровый феодализм. До равенства почтальона и менеджера среднего звена и то договориться невозможно, а нынче возмечтали о равенстве британца с греком? Послевоенная Европа казалась идеальной: дивный мир французских кинокомедий, немецкого раскаяния и австрийского прагматизма Хайека — казалось, что можно одновременно любить деньги и человечность. И вдруг разом отказались от братских лобзаний: обнаружилась привычка более древняя, нежели привычка к равенству.

Народная воля (да не смутят аллюзии с русской террористической партией) или политический демарш консерваторов — теперь уже неважно; нация сделала выбор! Даже если лидера нации определяют голосованием внутри небольшой компании тори, это все равно: торжествует демократия, она такова — и простой человек этой демократией гордится. Свершилось: Британия вырвалась из объятий Европы и оставила Европу с ее глупейшими проблемами. Кому же охота заменить простые радости sunday roast в пабе на капризы брюссельских демагогов? Есть свои домашние заботы, они важнее. В жизни университета отказ от Европы менял ничтожно мало: учеба для иностранцев стала дороже, но раджи и нефтяники, что посылали деточек в Оксфорд, могли раскошелиться. Поднимут налоги в своих варварских угодьях, и чадо освоит азы гуманистических наук.

— Страдают наемные рабочие, — ринулся в дискуссию Бобслей, — поляки и румыны уезжают. Визы не продляют, семьям въезд закрыт.

Большие глаза Бобслея вобрали в себя боль мира — эмигрантов, жителей нищих кварталов.

— С транспортом проблемы, водители почти все иностранцы.

И впрямь, случались перебои с поставкой продуктов, хозяйки сетовали на отсутствие греческого оливкового масла на прилавках; в колледжах волновались из-за своевременной доставки рождественских гусей.

— Обойдемся без румын, — раздался голос, шедший из цветочной клумбы.

Бобслей перевел взгляд на садовника Томаса, стоявшего к ним спиной, точнее — задом. Зад Томаса, обтянутый полинявшими штанами, воздвигся над клумбой, которую садовник возделывал, и этому демократически потрепанному заду адресовал сочувственный взгляд капеллан.

— Томас остался без помощника, румын уехал. А зарплату Тому не повысили, — горько пояснил причины реплики Бобслей.

— Денег у начальства не допросишься. А что дармоед уехал, это правильно, — сказали из клумбы.

— Как можно, Том!

— А что, я не прав? — зад дернулся в негодовании.

Капеллан Бобслей, считая Англию лучшим местом в мире, искренне желал бы поделиться Англией со всеми страждущими, но размеры острова не позволяли. Пощадите хотя бы садовников и водителей грузовиков, что развозят гусей!

— Сам видишь, что творится, — сказал капеллан. — Ты тоже из-за Брекзита уезжаешь?

— Да нет. Совпало.

Они стояли во внутреннем дворе Камберленд-колледжа, в так называемом quod: в каждом колледже имеется такой двор, центр общественной жизни. Подстриженная лужайка окружена готическими зданиями, опоясана дорожкой — по дорожке кружат профессора, сталкиваются, наспех раскланиваются. Another wonderful day, Stephen! Enjoy it, Andrew! See you at the high table tonight?

О high table, величественный обед, как можно пропустить тебя? В Камберленд-колледже кормят отнюдь не камберлендскими сосисками, хотя граф Камберленд, основавший колледж в 1517 году, по слухам, изобрел также и одноименные сосиски. Рассказывают, что на пограничной между Шотландией и Англией земле (это и есть Камберленд) в таможнях скапливалось гигантское количество конфискованных продуктов, которые начинали гнить. Предприимчивый граф однажды распорядился крошить тухлятину и набивать крошевом колбаски; простой народ закуску полюбил, а вскорости и колледж был воздвигнут. И не вздумайте сравнивать: отнюдь не огрызками и объедками набит Камберленд-колледж, но сливками общества.

Продукты преподавателям доставляют особенные, отнюдь не те, что прислуге и студентам, уж будьте благонадежны: камберлендскими сосисками не пахнет. В советской России для номенклатуры был введен специальный распределитель продовольственных заказов: старым секретарям райкомов выделяли сосиски из настоящего мяса — снабжение профессуры Оксфорда обставлено точно так же. На ланч оксфордской номенклатуре не подают вина, в остальном же французский повар расточителен; что же до возлияний — исключительное вино будет подано вечером, и тогда уж самый придирчивый сомелье лишь разведет руками: бывает же такое! В семь тридцать начинается церемония high table, достойное завершение дня. Начинают с шампанского и сухого хереса, завершают портвейном и виски, в промежутке — дары виноградников Бургундии и Бордо. Так было, так всегда и будет; потому что это Оксфорд, лучший из университетов подлунного мира, блюдущий традиции. Сюда очень трудно попасть. Расставаться с раем невыносимо.

Теряешь не только дорогое вино — теряешь круг друзей, круг интимно надежный, нечто наподобие родины. Богатство здесь не главное. Главное — братство. Богаты профессора знаниями и бытовыми привилегиями, но прежде всего — узами, связавшими братство колледжа. Зарплаты оксфордских донов невелики, снятые ими дома — убоги. Крутая лестница — едва ли не самое просторное помещение; две-три тесных комнатки с низкими потолками, картонные стены, разболтанные оконные рамы, гнилой коврик в ванной и два крана — для холодной и горячей воды. Одеваются скромно, в поношенные пиджаки и мятые брюки, в рубашки с обтрепанными рукавами и стоптанные ботинки; в Британии солдатская простота является признаком воспитанности, в Оксфорде доведена до крайности. Явись в обеденном зале колледжа расфуфыренный богач, в нем мгновенно опознают варвара из азиатской страны: не одеждой отличается оксфордский дон от своего слуги. Заплаты на локтях и застиранная рубашка оттеняют сервировку стола. К чему жить в хоромах, если твой дом — это готическая крепость колледжа? Колледж — это прежде всего союз fellows, вольный отряд, этакая бриганда, объединившаяся в общих интересах, и называется такой вольный отряд — fellowship. Братство приглашает на управление колледжем кондотьера — прославленного в битвах седовласого лорда, сложившего полномочия судьи в Королевском трибунале или бывшего губернатора колоний. Лорд прибывает в колледж и становится формальным главой, за его поведением неусыпно следит братство. В Камберленде в настоящий момент обязанности мастера исполнял сэр Джошуа Черч, отставной адмирал; вольный отряд был доволен адмиралом: властный, упрямый, вышколен на службе Ее Величеству.

Выйти из братства колледжа — столь же безумно, как в Средние века ландскнехту отказаться от участия в вольном отряде: одному на войне не выжить. А что такое научная деятельность, как не ежедневная битва за место под солнцем?

Ученый-расстрига смотрел на окна колледжа тем взглядом, каким смотрят на родные места, собираясь их покинуть; всякая деталь отзывается в сердце. За каждым окном — кабинет, обитатель коего прекрасно известен; вот окно с веткой остролиста — Гортензия Кеннеди празднует Рождество; вот окно с трещиной — Стивен Блекфилд равнодушен к холоду.

Бывший член вольного отряда смотрел на коллег, снующих по дорожке; глядел на зад садовника Томаса, застывшего над тюльпанами; на профессора политологии Стивена Блекфилда, спешащего в свой кабинет (вот Стивен исполнил обычный приветственный жест — большой палец кверху, мол, жизнь-то идет!); он смотрел в горестные глаза капеллана Бобслея — и сердце расстриги дрогнуло, он любил их всех — Бруно Пировалли, веселого и добродушного, честного Бобслея, сдержанного и строгого Стивена. Решение уехать могло отступить перед многолетней привязанностью. Но не сейчас.

После того, как потерял семью, стало все равно. А когда появилась причина вовсе уехать из Оксфорда, отказался от братства.

Месяц назад он провел долгий вечер с верным другом, профессором гебраистики Теодором Дирксом. Задушевных друзей в Оксфорде немного: каждый возделывает свою делянку. Все верны братству, но доверительных бесед мало; порой это называют британской сдержанностью. Они сидели в маленькой комнате Теодора, окна в чахлый английский сад.

— И что она сказала?

— Ничего особенного. Знаешь, она молчалива. Сказала, что детей вырастит одна.

— А ты?

— Сказал, что она права. Грязь не смоешь. Грязь и на детях будет.

— Может быть, ты зря ей рассказал?

— Как иначе? Должна знать.

— Уверен?

— Да.

— Ты сделал больно.

— Когда лжешь, хуже.

Бывшая любовница кричала ему: «Расскажи ей все! Пусть ей будет так же больно, как мне! Почему я должна одна страдать? Я в одиночестве, а у нее есть ты».

Рассказал жене не сразу; но все рассказал. Когда узнал, что у его любовницы, помимо него, имеется и другой партнер, которому говорится все то же самое и свидания с которым столь же пылки, — его собственная ложь стала нелепой. Секрет адюльтера объясним, пока это секрет двух. Когда количество участников увеличивается — какие тут секреты.