Читаем Сто лет полуночества онлайн бесплатно
Зачем искать смысл в самой глубине мутной воды? Зачем пытаться доказывать истину, давно утонувшую в вине?
Все песни стары как мир. И пусть слова и мелодия вывернуты наизнанку, распотрошены на отдельные звуки и полубуквы, разгадка всегда лежит на самом видном месте, слегка припорошенная снегом. В каждом звуке и даже созвучии, в каждом зарифмованном символе мы опять ищем себя.
Безрезультатно. Прощаясь, но не простив, захлопываем дверь. Не оборачиваясь, уходим, искусывая губы в кровь. Вот и сделан последний шаг в пропасть боли. Она появляется как круговорот воды в природе, как обязательный приход весны с первыми подснежниками, где‑то в правом углу сердца возникает. Ноющая, а иногда резкая боль. Удар за ударом… Словно по команде загоняет в лузу бильярдные шары меткий игрок. Удар за ударом. Они катятся по зеленому сукну: отчаяние, надежда, тоска, безумие.
И, погружаясь в тишину фиолетовой ночи, прислушиваясь к вывернутым наизнанку звукам и словам, несущимся из радиоприёмника, мы… ищем себя, замирая в ожидании обыкновенного чуда. Пытаемся отыскать тот самый смысл, оставленный с обратной стороны захлопнувшейся двери. Так и не простив, уходим, чтобы придумать очередную сказку о любви, где каждое созвучие — осколок счастья, а строчка — выплаканная боль.
Мы ищем на протяжении всей жизни, ставшей длинной бесконечной дорогой. Кто‑то поворачивает назад, другой находит и теряет…
Наверное, так надо. Ибо не испытав то, что называют любовью, человек никогда не познает истинный смысл бытия.
Как же я тоскую… А ты так далеко от меня. Вспоминаю твои огромные глаза, словно разукрашенные тысячью оттенков голубого. Вспоминаю твои объятья, иногда жесткие (когда человек мог сникнуть под твоим напором), иногда жестоко–немилосердные, когда душил ты своею силой, улыбаясь звериным оскалом. Но меня ты обнимал нежно, обволакивающе, распахивая свою душу. Как же я скучаю, город мой…
"С дороги!" — угрожающе напирает на меня женщина с авоськой, успевая отпихнуть и плюхнуться на свободное место в трамвае. Я дома. Кругом родные, интеллигентные лица, и 40 минут везет–тащит меня трамвай к нужной остановке. Там эти минуты пролетали, а не тянулись серой тоской.
"Осторожно, двери закрываются, следующая станция — Павелецкая". Черная пасть подземных станций–улиц вымывает меня с людской волной в город наземный. Я в Москве. Все в этом мире познается в сравнении. Но разве можно сравнивать мегаполис бешеного Нью–Йорка с туманной суровостью Лондона? Как ухитриться сопоставить романтику Парижа с экспрессией Барселоны?
Москва. Что в имени тебе моем? С чем сравнить тебя, и надо ли это делать? Слышите мелодию? Её можно уловить в разных уголках города. Это — музыка Москвы. Неподражаемая мелодия, в которой соединяются нежно–зазывный свет вечерних фонарей с шуршанием листвы в Филевском парке. И царапает душу тягуче–грустящее звучание колоколов. Нервные пальцы пианиста перебирают клавиши рояля — в тумане Патриарших прудов растворяется последний аккорд… Сердце города бьет в такт с этой музыкой. Стучит, и значит, жизнь продолжается.
Опять сломался трамвай. Небо в сизых тучах, а зонт я не взяла. Глаза вверх — вглядываюсь, пытаюсь найти хоть что‑нибудь, напоминающее ТО небо. Не нахожу.
А над Москвой небеса, словно нарисованная пятиклашкой цветная картинка. Розово–голубоватые разводы плавно (иногда резко) переходят в глубокую синеву с оранжевыми аляповатыми пятнами. И стоп–кадр. Небо не движется. Замерло. Над крышами зданий разместилась гигантская репродукция, застыла над головами прохожих. В нужное время на смену ей приходит картина в серых, печальных то–нах, полотно тоски и унынья. День за днем сменяют друг друга изображения, погружая людей то в грусть, то в веселье…
Снова внутри меня ощущение горькой потери. Душа плачет по городу–мечте. По его улицам — длинным и прекрасным, грубо отесанным и величественным. Оставив за спиной завлекающие витрины, начинаю плутать по дворикам и переулкам. Город смешения стилей не устает удивлять. Купеческие особняки перемешались со сталинским модерном, а стильные здания 21 века соседствуют с "хрущобами" — "хрущевками".
Сомкнулась архитектура вокруг ничтожности человеческой, запугала, замучила, и растворился человек в величии города. А я? Вроде на брудершафт не пила с ним, а теплоту объятий почему‑то чувствую. И, когда хожу по улицам, любуясь зданиями, подмигивают они глазницами окон, улыбаются мне фасонами разных улыбок.
Моя Москва, бесконечна любовь к тебе, огромна, и не хватит места, чтобы описать все чувства и чувствинки. Город, не поддающийся сравнениям, совмещающий в себе части истории, куски эпох. И смешны банальные экскурсии по твоим основным достопримечательностям. Потому что невозможно за несколько часов погрузиться в твою атмосферу, понять твою сущность.
"Внимание! Посмотрите налево — МГУ. Посмотрите направо — Новый Арбат. Глядите прямо — "Тверская"". Сбегали в Кремль, ЦУМ, на Воробьевы горы. Программа "максимум" выполнена. И что? Разве успели вы ощутить дух этого города? Смогли вы дышать с ним в одном ритме? Уловили его трепет волнения? Почувствовали, как больно бывает Москве. Как плачет она по ночам от одиночества и жестокости людей, как томится в ней грусть из‑за их равнодушия…
По Москве нужно уметь бродить не спеша, вдыхая воздух заброшенных улиц. Заходить в старые ветхие церкви, сидеть в парках, кружить в вальсе с фонтанами…
По Москве нужно уметь бежать, торопясь, когда захватывает людское цунами. Если не научишься, то город длинных дистанций (где выживает сильнейший) разорвет тебя на лоскутки. Или согнет, сломает, вытянув все жилы.
Да, этот город умеет подчинять. Власть его над человеком огромна. Все, кто хоть раз побывал в Москве, чувствуют её давление, силу могущественную. И даже ненавидя, презирая этот город, люди стремятся сюда.
Сила Москвы — это не слава и деньги. Сила Москвы — в любви. Бессознательной, всепоглощающей, безнадежной. За тысячи километров проникает она в кровь, растекается по венам, одурманивая человека. И сидит он где‑то далеко в сломанном трамвае или троллейбусе, смотрит на небо и понимает, что навеки обречен и обручен…
И день за днем. Из года в год. На "лету", на бегу, сметая встречных. Она так торопится: жить, любить, работать, быть.
Целеустремленная донельзя. Циничная, хрупкая и сильная одновременно. Вот она — олицетворение молодости и красоты — с модной стрижкой или копной разлетающихся волос. Вверх по эскалатору — быстрее! Не догнать её, не удержать. Москва — бурлящий котел: днем — работа или институт, вечером — мерцающие огни ресторанов, театров и клубов. Бешеный ритм жизни легкой дымкой опустится под глаза усталостью, опустошенностью. Ничего. Она отдохнет — вздремнет в метро. А сейчас бегом к нему — дорогому/любимому. Он заждался с букетиком ландышей. И с разбегу поцелуй и объятия. Бери от жизни все! Все вытребывай, выцарапывай, получай сполна. А после? Об этом можно подумать потом.
Вот она — опять стремглав куда‑то торопится, в руках зажав потрепанную сумку. Третий день с облупившимся лаком на ногтях. Нет времени сходить в парикмахерскую. Сейчас срочно на рынок, после — в детсад за младшим, затем — проверить уроки у старшего, приготовить обед, чтоб хватило на неделю. А вечером — к нему, дорогому, молчаливо–ленивому, к его дыркам в носках, к немытой горе посуды и тоннам грязного белья. Бешеный ритм города. Она уже не успевает за ним, но пытается: жить, работать, быть. А что дальше? Ждет её? Она подумает об этом потом. Потом…
Москвичка проживает три времени–этапа: весну — очарование юности, лето — зрелость красоты и осень — элегантность мудрости. Москвичка пробегает эти этапы: с улыбкой высокомерия на губах сначала, с разочарованием, следами усталости и тоски в глазах после…
Вот она снова или нет? Шаркающей, но все же быстрой походкой торопится вперед, сливаясь с толпой людской. В протертой шубе, с тяжелыми кольцами на высохших пальцах, она спешит в больницу или магазин, куда угодно, лишь бы скоротать время. Как теперь тянется оно. Время разморщинило лицо, обелило волосы, согнуло спину…
А эскалатор все так же работает, мерно отсчитывая ступеньки. Дорожка — лента вечности. По ней торопится москвичка, сменяя времена и этапы.
Она бежит под звуки плачущей скрипки уличного музыканта, под мелодию, струнами царапающую душу, — спешит куда‑то, не слыша этой музыки. Под взгляд голодного ребенка она бежит, не видя его глаз. Не замечает протянутой руки, не слышит плача, игнорирует просьбу о помощи. Она занята торопливостью своей жизни. В глазах её — равнодушие. Москвичка пробегает целую жизнь, стараясь выжить. Не смотрит на небо, лишь под ноги, разглядывая свои дорогие туфли. И даже солнцу не радуется, пряча глаза за стеклами модных очков. Её страшат мысли о собственной жизни. Откладывая их "на потом", она убегает, прячется, загружая себя чем угодно, лишь бы не думать. Она бежит, словно белка в колесе — бег по кругу с вечной зимой в сердце. Она живет, не ощущая самой сути, сущности жизни, соединяя свои ипостаси в одну общую вечность с холодом в душе, с убогой мерзлотой и равнодушием в глазах. Такое даже очками от Версаче не прикроешь.
Повержен. Сломаны крылья, навзничь упав, смотрит. Ангел мой, как много страданья в дерзких глазах, злобы и, наверное, равнодушия. Ко всему свету, к себе. Зачем твоя гордость так жестока? Зачем равнодушен и зол…
Повержен. Где‑то на самом краю поднебесья сидит "очарованный странник". Гордый, одинокий. В его глазах вечность с застывшими слезами. Он никогда не попросит о помощи. На самом краю неба он сидит, сцепив руки от бессилья, ненавидя розовый закат, поворачиваясь спиной к солнцу.
Будь милосерден, молю. Безумие, поселившееся в моей душе, — это твоя тоска. Боль, сопровождающая мое сердце, — это твоя ненависть. Еще мгновенье отражаться мне в твоем застекленном образе, и прочь, прочь отсюда. Я буду стремительно бежать, как убегал когда‑то с грешной земли ты.
Людской ненависти в отмщение ты сжигал души. Но силе, творящей зло, больно делать боль. И как одинока могущественная всесильность, несмотря на всю свою власть.
Мой падший ангел, что видел ты, спустившись на землю грехов, когда в густых вечерних сумерках бродил по грязному слякотному городу. Улицы были переполнены суетливыми, очерствелыми, скукоженными в вечной спешке горожанами. Неяркий свет фонарей отражался в лужах растаявшего снега, а люди шли мимо. Торопились, не замечая твоей боли, равнодушно прищурив глаза, перемешивая сапогами грязную жижу. Спешили люди, отпихивая со своего пути печального пришельца.
В сутолоке метрополитена как всегда продолжалась борьба за лучшее место. Меланхолия была не в моде. Приветствовался здоровый эгоизм и умеренная агрессивность. Вот что ты нашел меж людей. Пошлую скуку, мерзость равнодушия, ненависть и страх, пожирающий свободу. Страх, убивающий полет души. Надежда на спасение стала забавным сном. В метро на эскалаторе тебе подрезали крыло ради смеха. И ты исчез в неизвестном направлении. Растворился в опускающемся на город тумане. Осталась горсть пепла от ещё одной сгоревшей души.
И сейчас, сидя на краю разноцветных небесных снов, ты один в своей злобе и пустоте. Солнце восходит опять за твоей спиной, рядом распускаются каменные цветы. А потерявшему надежду надо научиться прощать. Осколки слез в глазах твоих, оголенная печаль в душе — все это мольба о помощи. Ты падший, но все‑таки ангел. Я помолюсь за твою душу, мой каменный цветок.
Кач… Когда огромная волна засасывает тебя в подземелье, сначала в душе просыпается страх. Это чувство выползает из глубин подсознания, наверное, из тех самых глубин, откуда с оглушительным воем появляется железный вагон. Еще один, еще, еще. Кач…
Москва и метро — два слова на букву "м". Два неотделимых друг от друга "существа", одушевленных, обожествленных.
Московское метро — это поэзия и проза, и детективный роман (каких только книг не увидишь в руках пассажиров). Московское метро — мистерия на один миг, крошечный спектакль актеров–любителей. Это и безостановочный подиум, где каждая особь женского пола — манекенщица и даже — звезда.
Здесь когда‑нибудь бывает тихо? Где‑нибудь? Ну, разве что на конечных станциях, когда милиционер, проверяя вагоны, наткнется на заснувшего бродягу. Прогонит его. И воцарится опустошенная тишь с эхом цоканья каблучков. Но такое спокойствие встречается очень редко. Обычно же подземный мегаполис дрожит от ежеминутной качки, безостановочной тряски и беготни. Пройдя заветный турникет, человек становится неотъемлемой частью повседневной гонки с препятствиями. Скоростной водоворот затягивает каждого в свою огромную воронку. Человек растворяется, становясь кусочком дышащей массы.
Люди — волны, люди — полчище муравьев, дыша друг дружке в затылок, едут по эскалатору. И, надев на лица непроницаемые маски, разливаются по вагонам.
Кач. Осторожно, двери закрываются. Кач. Качается в глазах пассажиров трагедия, скука или тоска. И лишь у пятнадцатилетней девчонки мельтешит озорное счастье в фиалковых глазах.
Метро — сто лет одиночества. И Москва тоже. Здесь никто никому не нужен. Каждый, забившись под панцирь своих проблем, не замечает боли чужой. Маска на лице, вата в ушах, бельмо на глазах.
"Станция ”Китай–город"", — объявит механический голос, и разбежится врассыпную равнодушная людская толпа. По своим делам убегут люди, не потревожив зацементированное спокойствие дремлющей души. С мерцающим грохотом умчат вагоны в темные закоулки тайн и загадок. Лавина людская снежным комом рванется на свет и возрадуется. Солнцу. Которого так не хватает в метро. Вдохнут свежий воздух люди. Вместо него под землей — запах. Специфичекий аромат, в котором смешались смолы и пары железных механизмов с человеческими ощущениями и чувствами. Там соединяются вместе людское, механическое и отблеск огней ада. Эта атмосфера пропитывает каждого, ступившего в подземный мир метро. Где всегда будешь чувствовать давящую пружину земляного пласта, где доводит до слез тоскующие завывания скрипки. Здесь сплелись в клубок тишина и суета, и мраморные колонны станций хранят чужие тайны, а в людском безликом месиве каждый день растворяется последняя надежда и мечта.
Каждый день, каждый миг метряная мельница перемалывает судьбы, жизни, смех и слезы. Равномерно, безостановочно работают жернова, чтобы в итоге лишь пылью суеты незаметно осесть на рваных кроссовках заснувшего бродяги.
