Читаем Сто дней онлайн бесплатно

I

День 5 ноября 1918 года в Омске выдался солнечным. Свинцовые тучи, давившие на город накануне, рассеялись. Выкатившееся на небосвод яркое и круглое, как колобок, солнце способствовало выделению серотонина у горожан, что вкупе с легким морозцем формировало хорошее настроение. Да и город стал как-то светлее и чище.

– Добрый знак, – говорили люди друг другу.

С самого утра праздношатающаяся публика, которой в Омске было немало – за последние месяцы население города возросло за счет беженцев из центральной России почти на двести тысяч человек, – стала собираться кучками на Дворцовой улице, у Железного моста, в Лермонтовском саду, а главным образом на горке у Свято-Никольского храма. В храме шла служба, а на улице народ живо обсуждал два события: вчерашнее провозглашение Высочайшего манифеста о восшествии на престол Императрицы Марии I и массовые ночные аресты, прошедшие по всему городу. Арестованных было так много, что ими была забита не только городская тюрьма, но и гауптвахта и казармы в крепости. В том, что эти два события тесно связаны между собой, никто не сомневался. Но если по поводу первого в основном высказывались сдержанно, хотя и несколько растерянно, при этом с ностальгией поглядывая на развевавшийся над генерал-губернаторским дворцом Императорский штандарт, то по поводу второго многие открыто высказывали свое недовольство и непонимание. Если бы гонениям подверглись большевики, а в существовании красного подполья в городе мало кто сомневался, или на худой конец эсеры – известные радикалы, то это еще можно было понять. Но за решеткой оказались и представители всех либерально-демократических партий и движений, да что там говорить, вообще все, кто участвовал в какой-либо политической деятельности.

Это обстоятельство и было причиной обсуждений и споров среди публики поприличнее. Дорогие пальто, офицерские и чиновничьи шинели разделились на два лагеря. Одни утверждали, что это попрание демократических свобод, мол, сейчас не царский режим, ну и традиционно восклицали: «За что боролись?» Оппоненты зло указывали недовольным, что демократические свободы – это анархия и, простите, бардак, особенно в России, что со вчерашнего дня как раз и есть царский режим, ну а за что боролись, на то и напоролись! То-то вас сердешных, борцов с самодержавием, принесло аж из самого Питера в Омск, доборолись на свою и нашу голову.

Публика же попроще не вдавалась в столь высокие материи, а обсуждала совсем другие вещи. На углу Дворцовой и Бухгольца немалая толпа собралась вокруг сухонькой монашки, с воодушевлением повествовавшей о событиях вчерашнего дня, коим она была свидетельницей.

– Вышла она на балкон, голубка, матушка-государыня, краса наша ненаглядная, вся в черном, сиротинушка, тута, значится, и Манифест зачитали. Она ручку подняла и как крикнет: «За веру, за деву Марию, за мной!» И явила чудо! Небеса разверзлись, луч солнечный ударил, и засветилась матушка вся, засияла, аки ангел! Пастырь наш, архиепископ Сильвестр, как увидал, десницы воздел горе и пал на колени. А за ним уж и все православные! А матушка стоит, красавица, а вокруг головы свечение у нее.

– Солнечный зайчик, небось, – снисходительно молвил какой-то молодой человек в студенческой шинели, – оптический обман.

– Какой такой обман? – возмутилась монахиня. – Никакого обману нет! И вот что я вам скажу, люди добрые, это Господь нам послал матушку свою, пресвятую деву Марию, заступницу, в образе государыни нашей, дабы спасла она Русь от антихриста.

Не менее любопытное действо, вызвавшее интерес окружающих своей необычностью для Омска и ощутимо свидетельствовавшее о наступлении новых времен, разворачивалось у гостиницы «Европа». Группа офицеров весьма помятого вида попыталась, как обычно, проникнуть в ресторан, дабы облегчить утренние страдания, но была остановлена метрдотелем.

– Не велено, господа, – объявил он.

– Да что не велено-то? – возмутился кто-то из офицеров.

– Не велено отпускать спиртные напитки до двух часов дня.

– Кем не велено?!!

– Приказ коменданта города, – и, придвинувшись к офицерам, доверительно добавил: – По повелению самой молодой императрицы.

Растерянность офицеров вызвала смех и шуточки со стороны окружающих, а проходивший мимо однорукий поручик бросил:

– Привыкайте, господа, лафа закончилась, хозяйка приехала!

– Да как вы смеете! – рванулся было к нему щеголеватый ротмистр, но другой офицер остановил его:

– Бросьте это, Попов, он из нагана с двадцати шагов из туза пятерку делает.

Ротмистр как-то сразу сник. Да и остальные офицеры, увидев подъехавший казачий разъезд, которых в центре Омска в это утро было необычно много, сочли за лучшее прекратить препираться с метрдотелем и ретироваться.

Ну а в это время виновница всей этой суеты, растрепанная и заспанная, сидела на диване в одном из помещений штаба Сибирской армии, находившегося в генерал-губернаторском дворце, недоуменно разглядывала свои босые ноги и безуспешно пыталась понять, где она находится.

– Кажется, это та комната, куда Болдырев привел нас в день приезда в Омск. Ну да, точно! Бекеша, несомненно, Колина, а шинель чья? Погоны поручика, наверное, Андрея. А почему я без чулок? Вчера Коля принес меня в какую-то ванную комнату, снял туфли, это я помню! Потом мне дали спирта, и больше я ничего не помню! Господи, в каком состоянии платье! Коля! – жалобно позвала Маша.

Дверь распахнулась, вошел Николай, так быстро, как будто ждал ее зова под дверью. И, судя по всему, действительно ждал, и не один. Из-за его спины выглядывали лица Шереметьевского, Попова и еще кого-то. Маша замахала на них руками, и дверь закрылась. Вид ее был настолько комичен и настолько не вязался с ее нынешним высоким статусом, что Николай расхохотался.

– Колька, гад, ну что ты ржешь, как конь? – Маша свирепо посмотрела на него. – Что со мной| было?

– Да ничего особенного, устала, переволновалась, замерзла, вот и отключилась.

– Не ври, ты меня спиртом опоил!

– Ну, да, пятьдесят граммов свалят и быка, – опять засмеялся Николай.

– А кто чулки с меня снял?

– Я!

Маша растерянно уставилась на него.

– Подожди, я помню, была какая-то ванная комната, но там мы были не одни!

– Еще был Андрей, Волков, пара штабных офицеров вроде. Надо было попарить тебе ноги, не в чулках же! Да не переживай, они отвернулись!

– Коля, что ты говоришь! – ахнула Маша. – Они отвернулись наверняка после того, как увидели, что ты лезешь ко мне под платье! Какой ужас!

– Ну, знаешь, мне было не до сантиментов! Ты была в таком состоянии, что нужно было действовать быстро. И приличия тут побоку! И вообще, мы ругаться будем или что-нибудь предпринимать?

– Что предпринимать?

– Здрасьте, Маша! Новый год! Ты себя в порядок собираешься приводить? А завтракать? Я лично есть хочу! Надо в гостиницу перебираться, пока на улице народу еще немного. Скоро весь город соберется посмотреть на штандарт.

– Какой штандарт?

– Обыкновенный, Императорский! С орлом! Только он почему-то желтый.

– А какой должен быть? – удивилась Маша.

– Трехцветный, черно-желто-белый.

– Нет, это старый российский флаг, его папа́ отменил еще в 1896 году. А личный штандарт Императора – желтый. Есть корабельный, а есть дворцовый. Корабельный с морскими картами в лапах у орла, а дворцовый – со скипетром и державой.

Николай покачал головой, удивляясь тому, что кто-то сумел сохранить штандарт. Маша стала приводить себя в порядок.

– Помочь чулочки надеть? – весело поинтересовался Николай.

– Уйди, охальник, – засмеялась Маша, – нет, Коля, серьезно, выйди, пожалуйста. Ты вчера уже сумел, наверное, всех удивить! Вполне достаточно!

До гостиницы добрались быстро, главным образом благодаря Волкову, подогнавшему к дворцу автомобиль в сопровождении полусотни казаков. В гостинице Маше на шею с шумом и визгом бросились Катя и Маруся. А баронесса фон Буксгевден, укоризненно покачав головой, продемонстрировала молодежи образец этикета. Она подошла к Маше, присела в реверансе и со словами «ваше императорское величество» поцеловала ей руку. Молодая императрица, впрочем, тут же поломала торжественность момента, обняв баронессу и расцеловав ее в обе щеки.

– Софья Карловна, душка, вы были фрейлиной мама́, я прошу вас быть моей статс-дамой!

– Мари! О, боже! Дорогая Мари! Я всегда буду с вами! Если бы Александра Федоровна могла видеть это! Если бы могла! – баронесса вытирала слезы.

– Так, теперь вот еще что, – Маша повернулась к Теглевой. – Шурочка, пожалуйста, сделайте два бантика из голубой ленты и две английских булавки приготовьте!

– Я все сделаю, Машенька, но сначала тебе надо привести себя в порядок, принять ванну, причесаться, позавтракать наконец! Ты со вчерашнего утра ничего не ела! – сердито отчитывала Теглева Машу. – Скоро Шанина придет, а ты совсем не готова!

Машу увели в ванную, а Николай с Андреем направились к себе в номер. Следующие полтора часа прошли в режиме «хватай мешки, вокзал отходит». Суетились официанты, таская из ресторана еду на «царицын» этаж, бегали с утюгами горничные, в числе прочего погладившие мундир Андрею, а Николай, позавтракав, сидел и никак не мог взять в толк, что, собственно говоря, происходит. К чему такая суета, вчера и то было как-то спокойней. Он выглянул в коридор и чуть не столкнулся с Шаниной. Купчиха шествовала во главе стайки девушек, тащивших какие-то свертки. За ними шел незнакомый высокий военный. Николай шагнул вперед.

– Извините, но вы, собственно, кто?

– Господин офицер со мной, Николай Петрович, – обернулась Шанина.

– Ротмистр Полонский, честь имею, – представился военный.

Николай хотел было поинтересоваться, что с того, но подошедший Деллинсгаузен успокоил его:

– Николай, все в порядке! Ротмистр идет к государыне! Сергей Гаврилович, – обратился он к офицеру, – позвольте представить вам Мезенцева Николая Петровича. Он спаситель государыни, а ныне ее телохранитель. Отсюда и его повышенный интерес к незнакомому офицеру.

– Понятно, – лицо ротмистра смягчилось, – тогда понятно. Видите ли, я в некотором смысле сослуживец государыни по Казанскому полку. Она тогда была еще великой княжной. Вот-с! Я ей саблю несу.

– Саблю? – изумился Николай. – Зачем?

– Меня попросила Шанина, Мария Александровна. Сослалась на великую княжну, то есть, извините, на государыню. С вашего позволения, сударь, я пойду?

– Да-да, конечно! – кивнул Николай и вернулся в номер.

Вслед за ним зашел Деллинсгаузен. Андрей стоял у окна и с интересом смотрел на улицу.

– Вы посмотрите, что творится, – крикнул он, оборачиваясь.

Николай подошел и опешил. Нет, толпы на Любинской не было, поскольку она была оцеплена казаками. Но народу на ней было много. Внизу, напротив гостиницы стояли несколько автомобилей и полтора десятка экипажей и санок, причем явно не извозчичьих. Дополняли картину два десятка коней у импровизированной коновязи, организованной казаками. Между автомобилями и экипажами мелькали генеральские и офицерские шинели, многие с эполетами, то есть явно парадные. И общее их движение шло в направлении входа в гостиницу.

– Что это? – растерянно спросил Николай.

– В холле уже не протолкнуться, – усмехнулся Деллинсгаузен, глядя через его плечо.

– Да что они все съехались-то?

– Николай, вы действительно не понимаете? – поинтересовался барон.

Ответить Николай не успел – в дверь заглянула Катюха.

– Вы чё? Чё ждете? Государыня счас выйдет уже. Идемте!

В номере императрицы было людно. Помимо постоянных его обитателей, в гостиной в каком-то нетерпеливом ожидании находились Волков со своим адъютантом, фамилию которого Николай никак не мог вспомнить, полковник Кобылинский, давешний ротмистр, поручик Попов и две незнакомые дамы, которые в компании с баронессой фон Буксгевден о чем-то тихо беседовали с архиепископом.

Из Машиной спальни вышла Шанина и ее девушки, за ними – Александра Александровна. А затем…

– Японский городовой!!! – только и мог сказать Николай.

На Маше был военный мундир, точнее – мундирное платье, именно так это называлось в Российской империи. Оно было ему знакомо по фотографии из прежней (или будущей) жизни. Парадный мундир полковника 9-го драгунского Казанского полка. Но сейчас фотография раскрасилась и ожила. Черная кожаная каска с огромным золотым орлом, белый волосяной гребень, темно-зеленый колет (полк когда-то был кирасирским, отсюда и колет) с красными обшлагами и стоячим воротником, белый ремень, белые перчатки, металлические полковничьи эполеты, желтая перевязь с лядункой, синяя юбка в цвет чакчир с тонкими красными вшивками по бокам, имитирующими лампасы. Взгляд Николая зацепился за желтый крестик на груди (точнее под грудью) у Маши – в свое время ему пришлось долго копаться в интернете, чтобы разобраться, что это не награда, а всего лишь полковой знак. Левой рукой Маша придерживала драгунскую саблю. Николай понял, что именно эту саблю и принес ротмистр, при этом он сразу вспомнил, что на фото в руках у Маши была какая-то другая сабля, с другим эфесом.

Пауза затягивалась. То, что молодая императрица показывает себя, было очевидно, как и то, что, собственно говоря, показывает себя она одному человеку. И если для принадлежавших к «ближнему кругу», сложившемуся вокруг нее за последние две недели, это было уже привычно, хотя может быть и не совсем понятно, то для остальных, мягко говоря, весьма удивительно и даже неприлично. Чтобы мужчина так пялился на даму, тем более императрицу… Но, похоже, саму императрицу это нисколько не смущало. Удивительным был и возникший после паузы диалог.

– Нравлюсь?

– Умереть не встать!

– Николай Петрович! Выражаетесь вы! – попыталась включиться в этот диалог Теглева, все понимавшая и пытавшаяся отвлечь окружающих.

– Что-то не так? – спросила Маша, заметив легкое недоумение в глазах Николая.

– На фото у тебя была другая сабля.

– На фото? – Маша наморщила лоб. – А-а! Я поняла! Там был кирасирский палаш. Его подарил мне папа́.

– Но, черт возьми, как? – Николай вновь обвел ее восторженным взглядом. На той фотографии Маше было 14 лет. Это был подарок отца-императора ко дню рождения – свой полк. Девушка-подросток, хотя и выглядевшая старше своих лет, на фотографии была чудно хороша в военной форме. Живая молодая женщина в военном мундире, который удивительно шел ей, была просто сногсшибательна. Лишний раз Николай мог убедиться в том, насколько женщинам идет форма, любая. За этой, в общем-то, банальной мыслью пришла другая, о том, что и снимать с женщины форму гораздо приятнее и интереснее, чем цивильное платье.

– Все просто! – улыбнулась Маша. – Колет и юбку сшили у Марии Александровны, а остальное принес Сергей Гаврилович. Оказывается, Николай Александрович, – она посмотрела на Деллинсгаузена, – был с ним знаком. Сергей Гаврилович командовал 1-м эскадроном в Казанском полку.

От восторга в глазах Николая у Маши даже порозовели щеки. Она хотела еще что-то сказать ему, но возникшая перед ней вконец потерявшая терпение Софья Карловна просто развернула ее в другую сторону – к архиепископу.

– Благословите, отче! – обратилась к нему Маша.

Широко перекрестив ее массивным распятием и дав к нему приложиться, отец Сильвестр сказал:

– Как пастырь, благословляю, а как верноподданный…