![]()
<p>Владимир СОКОЛОВ</p><p>СТИХИ МАРИАННЕ</p><p>Книга любовной лирики</p><p>Юрий Поляков</p><p>КЛАССИК</p><p>(вместо предисловия)</p>Едва ли кто-нибудь станет спорить с тем, что стихи Владимира Соколова — классика русской поэзии XX века. Это очевидно, а поскольку очевидно это в конце столетия, когда, как говорится, есть из кого выбирать и с кем сравнить, то, полагаю, «приговор» этот окончательный и обжалованию не подлежит.
Иногда думают, будто «классичность» — результат успешной самореализации таланта, для которого «нет школ никаких. Только совесть, да кем-то завещанный дар». Борьба школ выдвинула в XX веке немало ярких «стихоборцев», ставших героями литературных да и политических битв, они нанесли немало внушительных поражений национальному архетипу, литературной традиции да и самому родному языку. Перед их фанерными монументами с уважением и горечью склоняешь голову. Именно о них написаны известные строчки Владимира Соколова:
Это страшно — всю жизнь ускользать,Уходить, убегать от ответа.Быть единственным, а написатьСовершенно другого поэта.Классический поэт — всегда «ловец человеков», точнее, «ловец человека». И этот единственный человек — он сам. Для того мучительно и вяжется небесная сеть стихов, ибо она способна уловить мятущуюся, ускользающую, любящую душу, а вместе с ней и дух своего народа, и эпоху, в коей довелось жить поэту. Для классика традиция не груда обломков, превращенная в пьедестал, но ступени, по которым происходит тяжкое восхождение к себе. Только тому, кто постигает себя, интересны другие, интересно то, что «за стихами». Родной язык для классика не распятое лабораторное тельце, дергающееся под током натужного поиска новизны, но теплая кровь, струящаяся в строчках живого стихотворения.
Классик обречен на гармонию Наверное, поэтому, стараясь понять Владимира Соколова, критика некогда относила его к «тихой поэзии», но если слово «тихий» и подходит к нему, то лишь в том смысле, в каком это слово подходит к названию океана. Ведь способность гармонизировать внутренний и внешний хаос бытия и есть тот изначальный дар, без которого художник никогда не достигнет горних высот, не научится врачевать души классическим стихом. Но гармония требует колоссальных затрат энергии, неведомых тем, кто пришел в литературу для самоутверждения, а не для самопостижения. Источник же этой нечеловеческой энергии один — любовь.
«Стихи Марианне» не просто книга стихов о любви. Но — Книга Любви. Этим сказано все. Больше могут сказать только сами стихи.
![]()
<p>I. СТИХИ МАРИАННЕ</p><p>Стихи Марианне</p>IА мне надоело скрывать.Что я Вас люблю, Марианна;Держась и неловко и странно,Невинность, как грех, покрывать,Мечтать о балконе твоем,О дереве на перекрестке,Где ждали, наверно, подросткиИ ждут… Ну, а я-то при чем,Раз мне надоело скрывать,Молчать глубоко и пространно,Что я Вас люблю, Марианна.Невинность, как грех, покрывать.IIСчастливое славя житье,Вдруг личное счастье представив,Я выдумал имя твое,Из двух его нежно составил.Вот Машенькин дом под сосной,Вот Аннушкин дом под березой…В России, как в сказке лесной,Надолго надышишься прозой.Конечно же, помню и я,Что имя твое долгосрочно,Но все ж и его и тебяИ я сочинил. Это точно.По городу Машенька шла,Узнав меня, вкось поглядела…Такие уж, видно, дела.Такое уж, видимо, дело.Прощайте, и дни и часыДоверчивости и опаски.Нельзя! Но я выпью росыЗа Ваши Анютины глазки.<p>«Дождь оборвал на полуслове…»</p>Дождь оборвал на полуслове.Качнулись желтые круги…Твои шаги теперь во Пскове,В Михайловском твои шаги.Льет дождик, пахнущий полынью,Над омраченною Москвой.Мне хорошо, что ты под синью,Что ты под зеленью святой.С каких-то лип очей не сводишь,Твердишь рассеянно «да-да»…Мне хорошо, что ты там ходишь,Ведь я там не был никогда.<p>«В дни, когда рано темнеет…»</p>В дни, когда рано темнеет,Сразу становится поздно.Но тем не менее веетРанью.Туманно и звездно.Шел я.Менялась погода.Жил, не считая мгновений.Ждал я тебя, как приходаЛучшего из вдохновений.Вот и возникла, как завязь,Ты — из любви и участья.Вот и запел я, склоняясьИ улыбаясь от счастья.Дерево к ночи синеет.Листья качаются розно.В дни, когда рано темнеет,Сразу становится поздно.1969<p>Синие лужи</p>Марианна выходит из дома,Осторожно на лужи глядит.В них так ветрено и незнакомоВсе куда-то скользит и летит.Угол дома и желтая ветка,И упавшая вниз синева —Это все так красиво и редко,Как забытые где-то слова.В лужах кружатся птицы и крыши,И забытый кораблик детей…И над всем этим — чувство, что вышеПовседневных забот и затей.И хотя так легко и несложноВозле этих зеркал отдохнуть —«Мне действительно вас невозможно,Невозможно не перешагнуть».<p>Встреча</p>Шутка.Шубка.Взгляд мерцающий.Монастырские ворота.Синий,Желтый,Белый,ТающийСнег осеннего прилета.И ряды стволов томительных,Веток, выглядящих голо, —Словно сонмы существительныхВ ожидании глагола.<p>Андроников монастырь</p>Кричали галки, как хотелосьИм над соборами кричать,А мне те сумерки хотелосьРукой для Машеньки поймать.Не умерли, не умерлиОдной любви благодаряТе сумерки, те сумеркиАндроникова монастыря.Ни росписи царей неслышимых,Ни подписи кистей возвышенных.Не умерли, не умерлиТвоей любви благодаряТе сумерки, те сумерки,Когда шел снег, в ветвях паряНад желтизной календаряАндроникова монастыря,Когда остановились мыИ поняли, что это — мыВ рублевском свете фонаря.Не умерли, не умерлиОдной любви благодаряТе сумерки, те сумеркиАндроникова монастыря.Все в памяти: и белый ангел,И снег, и Михаил Архангел —Все в нашей памяти до слова,Тобой не сказанного. Снова.А так летел наискосокСнег на иконный твой високПод небом, где иконостасНе упасал, мадонна, Вас…А за стеной, хоть в лужах пыли,Хоть и в снегу, и лужах плыли,Молчали все автомобили,Как будто отдан был приказ.А это были, это былиЧасы дозволенных сигналов.Был гололед… Лишь стаи галокПриветствовали нас.Пусть небосвод был невысок,Дышал я там в родной висок,Я там дышал в родной високОкрестностям благодаря.Мы осмотрели все картины,Карнизы даже и куртины,Снежинку каждую и лист,Из нас был каждый чист.Не умерли, не умерлиОдной любви благодаряСнежинки в свете фонаря.Да будем благодарны склонам,Февральским снегом занесенным,Бойницам неперекошённымВ рублевском свете фонаря.Вот так летучими бы мышамиТам побывать, легко паря,Где столько душ, никем не слышимых,Витают, жизнь благодаря.В рублевском. Свете. Фонаря.Нас привезли с тобою сюдаНе ангелы, а поезда.А может быть, а может быть,И ангелы и поезда.Ведь только здесь себя постичьМы, Машенька, смогли под кличТех галок, что нам были звоном…Не умерли, не умерли,Как подобает всем влюбленным,Ни сумерки, ни эта птичь,Где на венчальный наш кирпич,Андрониковский наш кирпич,Шел с торжествующим поклономНа москворецкий наш кирпич,На обручальный наш кирпич,На красный тающий кирпичСнег, охраняемый законом.1970<p>Телефон</p>— С утра такой дождливый день.Все крыши точно набекрень,А все деревья так стоят,Как будто это листопад.Все оттого, что нет тебя.— Да, Машенька.— Вчера котенка я спасла.Он вылетел из-за углаИ сразу, маленький, упал,Чуть под колеса не попал.Все оттого, что нет тебя.— Да, Машенька.— А, знаешь, в проходном двореЩенок заплакал в конуреО том, что выпал из гнездаПтенец, не знающий куда…Ты, как всегда, недоглядел.— Да, Машенька.— С утра дождливый день такой.Все оттого, что ты плохой,Что мы не виделись с тобойНе знаю век уже какой,Что забываю я тебя…— Нет, Машенька.<p>Дом с мезонином</p>
