Читаем Стихи и проза онлайн бесплатно

Он тихо умер на рассвете

Вдали от бога и людей.

Светило солнце,

Пели дети,

Омыта струями дождей,

Планета мерно совершала

Свой долгий повседневный путь.

Ничто страдальцу не мешало

Спокойно ноги протянуть.

Нас ебут, а мы крепчаем

И того не замечаем,

Что, покуда нас ебут,

Годы лучшие идут.

Я лежу на животе

С папиросою во рте,

Подо мной стоит кровать,

Чтоб я мог на ней лежать.

Под кроватию паркет,

В нем одной дощечки нет,

И я вижу сквозь паркет,

Как внизу лежит сосед.

Он лежит на животе

С папиросою во рте,

И под ним стоит кровать,

Чтоб он мог на ней лежать.

Под кроватию паркет,

В нем другой дощечки нет,

И он видит сквозь паркет,

Как внизу другой сосед

На своем лежит боке

С телевизором в руке.

По нему идет футбол,

И сосед не смотрит в пол.

Но футбол не бесконечен -

Девяносто в нем минут,

Не считая перерыва

На пятнадцать на минут.

Вот уж больше не летает

Взад-вперед кудрявый мяч,

И служитель запирает

Расписныя ворота.

И сосед, разжавши пальцы,

Уроняет на паркет

Совершенное изделье

Из фанеры и стекла.

И, следя усталым взглядом

Телевизора полет,

Он фиксирует вниманье

На отверстии в полу.

Но напрасно устремляет

Он в него пытливый взор,

Потому что в нашем доме

Этажей всего лишь три.

По небу летят дирижабли,

По рельсам бегут поезда,

По синему морю корабли

Плывут неизвестно куда.

Движенье в природе играет

Большое значенье, друзья,

Поскольку оно составляет

Основу всего бытия.

А если в процессе движенья

Пройдешь ты, товарищ, по мне,

То это свое положенье

Приму я достойно вполне.

И, чувствуя вдавленной грудью

Тепло твоего каблука,

Я крикну: „Да здравствуют люди,

Да будет их поступь легка!“

Атос, Портос и Арамис

Однажды в баню собрались.

Они туда по вторникам ходили.

Атос принес с собой насос,

Портос – шампуня для волос,

А Арамис – мочалку (де Тревиля).

Стоял погожий банный день.

У Нотр-Дам цвела сирень,

А в Лувре тихо музыка играла.

И надо ж было в этот час

Случиться вдруг у банных касс

Гвардейцам господина кардинала.

Отвесив вежливый поклон,

Сказал гвардейцам дю Валлон,

Известный всем под именем Портоса:

– Я рад приветствовать вас здесь,

Но нам в парилку всем не влезть,

Там, господа, не хватит места просто.

Я предлагаю вам пока

Махнуть по кружечке пивка

Или по парку погулять немного,

А часиков примерно в пять

Вернетесь вы сюда опять

И парьтесь на здоровье, ради бога.

На что гвардеец де Жюссак,

Красавец в завитых усах,

Всегда подтянут, выбрит и надушен,

Ответил, взявшись за эфес:

– Раз в бане не хватает мест,

Придется, господа, вам мыться в душе.

В ответ на эту речь Атос

Мгновенно выхватил насос,

Портос – шампунь, а Арамис – мочало,

Встав в порядок боевой,

Атаковали вражий строй -

Решительность всегда их отличала!

Но в схватке ни один не пал -

По счастью, кто-то прочитал

Висевшее над входом объявленье:

„Сегодня в бане пару нет -

У нас котел не разогрет.

Месье, примите наши извиненья“.

Про это дело кардинал

Через миледи разузнал

И принял кардинальное решенье:

Чтоб понапрасну кровь не лить,

Он бани приказал закрыть,

А банщиков казнить для устрашенья.

Как-то утром за обедом

   засиделся я с соседом,

Что живет со мною рядом

   на другом конце страны,

Был сырой осенний вечер

   зимней скукою отмечен,

Но вплетались краски лета

   в синь зеленой белизны.

Не в преддверье ли весны?

Помню, темой разговора

   были тезы Кьеркегора

И влияние кагора

   на движение светил.

Нить беседы прихотливо

   извивалась и на диво

Обстановка климатила

   и сосед был очень мил -

Он практически не пил.

Словом, было все прекрасно,

   но, однако, не напрасно

Я от тяжести неясной

   все отделаться не мог.

Тишину моей гостиной

   вдруг нарушил очень длинный

И достаточно противный

   электрический звонок.

Кто вступил на мой порог?

Кто же этот гость нежданный,

   что с настойчивостью странной

В этот вечер столь туманный

   нарушает мой покой?

Это кто возник из ночи

   и на кнопку давит очень?

Неужели на мерзавца

   нет управы никакой?

А милиция на кой?!

Звон меж тем раздался снова.

   – Что за наглость, право слово?! -

И нахмурив бровь сурово,

   повернул я ключ в замке.

Предо мною на пороге

   неулыбчивый и строгий

Вырос странник одинокий

   в старомодном сюртуке

С черной птицей на руке.

Позабытые страницы

   мне напомнил облик птицы,

Утлой памяти границы

   вдруг раздвинулись на миг,

Вспомнил я: все это было -

   „…мрак, декабрь, ненастье выло…“

И как будто из могилы

   доносился хриплый крик,

Вызывавший нервный тик.

Уловив мое смятенье,

   он шагнул вперед из тени:

– Извините, вы Иртеньев?

   У меня к вам разговор:

Мой кисет, увы, непрочен,

   а табак дождем подмочен,

Что вы курите, короче?

   Я ответил: – „Беломор“.

– Боже мой, какой позор, -

Прошептал он с возмущеньем

   и, обдав меня презреньем,

Устремился по ступеням

   темной лестницы во двор.

Хлопнув дверью что есть мочи,

   из подъезда вышел прочь он

И исчез. Но с этой ночи

   не курю я „Беломор“.

Никогда. О, nevermore!

Дядя Петя, мамин брат,

По профессии пират,

Из-за слабого здоровья

Падал в обморок от крови,

А от качки килевой

Целый день ходил не свой.

Если дружный экипаж

Судно брал на абордаж,

Где был храбрый дядя Петя?

Ну конечно, в лазарете.

И пока свистели пули,

Потихоньку ел пилюли.

И, заслышав пушек гром,

Пил не ром, как все, а бром.

Но когда он в отпуск свой

Приезжал к себе домой,

То, едва надев камзол,

Становился дик и зол.

Он по городу гулял

И по вывескам стрелял,

На высоких каблуках

С острой саблею в руках.

Сияло солнце над Москвою,

Была погода хороша,

И наслаждалася покоем

Моя уставшая душа.

Внезапно сделалось темно,

Затрепетали занавески,

В полуоткрытое окно

Ворвался ветра выдох резкий,

На небе молния зажглась

И долго там себе горела…

В вечернем воздухе, кружась,

По небу кошка пролетела.

Она летела, словно птица,

В сиянье грозовых огней

Над изумленною столицей

Великой Родины моей.

По ней стреляли из зениток

Подразделенья ПВО,

Но на лице ея угрюмом

Не отразилось ничего.

И, пролетая над Арбатом,

К себе вниманием горда,

Она их обложила матом

И растворилась без следа.

Какая страшная картина,

Какой порыв, какой накал!

По улице бежит мужчина,

В груди его торчит кинжал.

– Постой, постой, мужчина резвый,

Умерь стремительный свой бег! -

Вослед ему кричит нетрезвый

В измятой шляпе человек.

– Не для того тебя рожала

На божий свет родная мать,

Чтоб бегать по Москве с кинжалом

И людям отдых отравлять!

Маша ела кашу,

Мама ела Машу,

Папа маму ел.

Ела бабка репку,

Лопал бабку дедка,

Аж живот болел.

Славно жить на свете.

Громче песню, дети!

Шире, дети, круг!

Ни к чему нам каша

На планете нашей,

Если рядом – друг.

Блестят штыки, снаряды рвутся,

Аэропланов слышен гуд,

Куда-то белые несутся,

За ними красные бегут.

Повсюду реки крови льются,

Сверкают сабли там и тут,

Куда-то красные несутся,

За ними белые бегут.

А в небе жаворонок вьется,

В реке играет тучный язь,

И пьяный в луже у колодца

Лежит, уткнувшись мордой в грязь.

Что за ужас, ай-ай-ай!

Мчится под гору трамвай.

А за ним бежит вожатый

С головой в дверях зажатой.

Вышел он на остановке,

Чтобы выпить газировки,

Очень жажду иногда

Утоляет нам вода.

В это время тормоза ли

У трамвая отказали,

Или кто-то шутки ради

Подтолкнул беднягу сзади,

Только, с ходу взяв разгон,

Сам поехал вдруг вагон.

И за ним со страшным топом,

Не допив стакан с сиропом,

Но в руке его держа,

Наш вожатый побежал.

Вот бежит он за трамваем,

Вешним ветром овеваем,

И у самого кольца

Настигает беглеца,

Головой бодает дверь

И ревет, как дикий зверь:

– Граждане пассажиры,

Своевременно и правильно

Оплачивайте свой проезд.

Не имеющие разменной монеты,

Покупайте абонементные книжечки.

Удивились пассажиры:

– Ты чего кричишь, служивый?

Опустили мы монеты,

Оторвали мы билеты,

Едем тихо, честь по чести,

На своем законном месте.

И вообще, ты кто такой,

Чтоб тревожить наш покой?!

Мы тебя не знаем даже,

Мы вожатому все скажем.

Тут вожатый входит в раж.

– Я, – кричит, – вожатый ваш.

Вышел я на остановке,

Чтобы выпить газировки,

Но пока я сдачу брал,

От меня трамвай удрал,

И от Яузских ворот

Я бежал, смеша народ.

Я догнал вас еле-еле,

Рад, что все вы уцелели,

Все прекрасно, но теперь

Я прошу открыть мне дверь.

У вожатых, как известно,

Есть положенное место,

И, прошу меня понять,

Я спешу его занять.

Обещаю, что кабину

Я отныне не покину,

Газированную воду

Позабуду на три года

И даю себе зарок -

Пить один морковный сок.

Тут старушка рядом с кассой

Говорит приятным басом:

– Мы тебе, вожатый, верим,

Мы тебе откроем двери.

Ты внутри трамвая нужен

Даже больше, чем снаружи.

Раз уж ты частично здесь,

Так и быть, присутствуй весь.

И когда ведешь трамвай

Больше рот не разевай.

Конечно, это горько, но

Бессмертье мне не суждено -

Оно великим лишь награда.

Нет, не воздвигнут мавзолей

Во славу памяти моей,

Да мне, признаться, и не надо.

И двое строгих часовых,

От холода едва живых,

Но неподвижных, словно камень,

Не будут около меня,

Судьбу курсантскую кляня,

Стоять с примкнутыми штыками.

Мне предстоит иной покой,

Я знаю, кажется, какой -

Простая гипсовая урна

Да ниша в каменной стене,

Пусть не престижно будет мне,

Но в остальном вполне недурно.

На стене висит картина,

Холст, обрамленный в багет,

Нарисован там мужчина

Тридцати примерно лет.

У него густые брови

И холеные усы,

Он отменного здоровья

И невиданной красы.

На груди его медали

В честь немыслимых побед.

Да, друзья,

Вы угадали,

Это мой висит портрет.

Пока остры твои глаза

И волосы густы,

Пока ты гибок как лоза

И мышцы налиты,

Пока пылает жар в груди,

Пока рука тверда,

Пока сияет впереди

Счастливая звезда,

Пока горит твоя заря

И горизонт открыт,

Не трать, товарищ, время зря

Устраивай свой быт!

Вы стояли на перроне,

Мимо поезд проносился

Темиртау – Воркута.

Вы кричали что-то громко,

Я пытался вас услышать,

Но мешал колесный стук.

Вот перрон пропал из виду,

Ваша стройная фигура

Тоже скрылася из глаз.

Я лежал на верхней полке,

Напряженно размышляя

Над значеньем ваших слов.

За окном столбы мелькали,

Водокачек вереницы

Уносились в никуда.

Так под стук колес вагонных

В тишине бессонной ночи

Эти строки родились.

Как-то раз Иван Петрович

Летним днем гулял в саду

И увидел там на ветке

Попугая какаду.

– Добрый день, Иван Петрович, -

Вдруг промолвил какаду,

– Что-то вас давно не видно

В нашем маленьком саду.

Ничего Иван Петрович

Не ответил какаду -

Не привык он с кем попало

Разговаривать в саду

Любовь. На вид простое слово,

А говорили – тайна в нем.

Но я проник в ее основу

Своим мозолистым умом.

Напрягши всю мускулатуру,

Собрав запас душевных сил,

Свой мощный ум, подобно буру,

С размаху в тайну я вонзил.

Взревел как зверь могучий разум

И, накалившись докрасна,

Вошел в нее, заразу, разом,

Лишь только ойкнула она.

И что же разуму открылось,

Когда он пообвыкся там?

А ничего. Сплошная сырость,

Да паутина по углам.

Меня зовут Иван Иваныч.

Мне девяносто восемь лет.

Я не снимаю брюки на ночь

И не гашу в уборной свет.

Я по натуре мирный житель,

Но если грянет вдруг война,

Надену я защитный китель,

К груди пришпилю ордена.

И в нижнем ящике буфета,

Где у меня военный склад,

Возьму крылатую ракету.

Ужо, проклятый супостат!

Ее от пыли отряхну,

Стабилизатор подогну,

Взложу на тетиву тугую,

Послушный лук согну в дугу,

А там пошлю на удалую -

И горе нашему врагу!

Кто-то любит свежий ветер,

Кто-то мягкий каравай,

Кто-то ребусы в газете,

Мне же – деньги подавай.

Я, признаться по секрету,

Очень денежки люблю.

Ничего приятней нету,

Чем копить их по рублю.

И шагаю с этой ношей

Я по жизни, весь звеня.

Вот какой я нехороший,

Полюбуйтесь на меня!

Если б кто на спину мне бы

Присобачил два крыла,

Я б летал себе по небу

Наподобие орла.

Я бы реял над планетой,

Гордый пасынок стихий,

Не читал бы я газеты,

Не писал бы я стихи.

Уклоняясь от работы

И полезного труда,

Совершал бы я налеты

На колхозные стада.

Я б сырым питался мясом,

Я бы кровь живую пил,

Ощущая с каждым часом

Прибавленье новых сил.

А напившись и наевшись,

Я б ложился на матрас

И смотрел бы не мигая

Передачу „Сельский час“.

Нет, мы империя добра!

А не империя мы зла,

Как мы тут слышали вчера

От одного тут мы козла.

Не будем называть страну,

Главой которой был козел,

Мечтавший развязать войну,

От наших городов и сел

Чтоб не осталось и следа,

Но мы ему сказали: „Нет!“

И он был вынужден тогда,

Чтоб свой спасти авторитет

Козлиный, с нами заключить

Один известный договор,

Который должен исключить

Саму возможность всякий спор

Решать насильственным путем,

А нам такой не нужен путь,

Поскольку к миру мы идем,

А если вдруг когда-нибудь

Другой козел захочет вдруг

С пути нас этого свернуть,

Ему мы скажем: „Знаешь, друг,

Вали, откудова пришел!“,

И он отвалит – тот козел.

Ночь темна, как камера-обскура,

Дремлет населения душа

У высоких берегов Амура

И на диком бреге Иртыша.

Наготу слегка прикрыв рукою,

Спишь и ты, откинув простыню…

Что бы мне приснить тебе такое?

Хочешь, я себя тебе присню?

Знай, что я не снюсь, кому попало,

Редким выпадала эта честь.

Денег я беру за это мало -

У меня и так их много есть.

Я в любом могу присниться виде,

Скажем, в виде снега и дождя,

Или на коне горячем сидя,

Эскадрон летучий в бой ведя.

Хочешь – стану юношей прекрасным,

Хочешь – благородным стариком,

Хочешь – сыром обернусь колбасным,

А не хочешь – плавленым сырком.

Иль, принявши образ чайной розы,

У Хафиза взятый напрокат,

Я вплыву в твои ночные грезы,

Источая дивный аромат.

Я войду в твой сон морским прибоем,

Шаловливым солнечным лучом…

Спи зубами, милая, к обоям

И не беспокойся ни о чем.

Словно коршун в синем небе,

Кружит серый самолет.

А во ржи, срывая стебель,

Дева юная поет.

Песнь ее летит с мольбой

В неба кумпол голубой,

И слова ее просты,

Как репейника цветы:

„Летчик, летчик, ты могуч,

Ты летаешь выше туч,

Ты в воздушный океан

Устремляешь свой биплан.

Гордо реешь в облаках ты,

Распыляя химикаты.

Ты возьми меня с собой

В неба кумпол голубой.

Там в ужасной вышине

Ты поженишься на мне.

Обязательно должна

Быть у летчика жена!“

Но не слышит авиатор

Девы пламенный напев.

От вредителей проклятых

Опыляет он посев,

Чтоб не смел коварный враг

Портить наш могучий злак.

Степан Тимофеевич Разин,

Известный донской атаман,

Немало творил безобразий,

Особенно будучи пьян.

Однажды с крутой похмелюги

С ватагой он плыл по реке

На белом ушкуйничьем струге

С персидской княжною в руке.

Страшась атаманского гнева,

От ужаса бледная вся,

Дрожала несчастная дева,

Монистами робко тряся.

Плескалась медовая брага

Во фряжских черненых ковшах,

Лежала вповалку ватага,

Густым перегаром дыша.

Макая усы в ерофеич,

Хлеща за стаканом стакан,

Все слабже Степан Тимофеич

Удерживал девичий стан.

И после шестого стакана -

Пожалуй, что лишним был он -

Орлиные очи Степана

Смежил исторический сон.

Почуяв нехватку контроля,

Разжалась злодейка рука.

Печальна невольницы доля,

Не быть ей женой казака.

Напрасно хрипела бедняга