<p>Бродский Иосиф</p><p>Стихи (4)</p><p>1 ЯНВАРЯ 1965 ГОДА</p>Волхвы забудут адрес твой.Не будет звезд над головой.И только ветра сиплый войрасслышишь ты, как встарь.Ты сбросишь тень с усталых плеч,задув свечу, пред тем как лечь.Поскольку больше дней, чем свеч,сулит нам календарь.Что это? Грусть? Возможно, грусть.Напев, знакомый наизусть.Он повторяется. И пусть.Пусть повторится впредь.Пусть он звучит и в смертный час,как благодарность уст и глазтому, что заставляет наспорою вдаль смотреть.И молча глядя в потолок,поскольку явно пуст чулок,поймешь, что скупость — лишь залогтого, что слишком стар.Что поздно верить чудесам.И взгляд подняв свой к небесам,ты вдруг почувствуешь, что самчистосердечный дар.
1965
<p>POSTSCRIPTUM</p>Как жаль, что тем, чем стало для менятвое существование, не сталомое существованье для тебя.…В который раз на старом пустырея запускаю в проволочный космоссвой медный грош, увенчанный гербом,в отчаянной попытке возвеличитьмомент соединения… Увы,тому, кто не умеет заменитьсобой весь мир, обычно остаетсякрутить щербатый телефонный диск,как стол на спиритическом сеансе,покуда призрак не ответит эхомпоследним воплям зуммера в ночи.
1967
<p>БЕЗ ФОНАРЯ</p>В ночи, когда ты смотришь из окнаи знаешь, как далёко до весны,привычным очертаньям валунане ближе до присутствия сосны.С невидимой улыбкой хитрецасквозь зубы ты продергиваешь нить,чтоб пальцы (или мускулы лица)в своем существованьи убедить.И сердце что-то екает в груди,напуганное страшной тишинойпространства, что чернеет впередине менее, чем сумрак за спиной.
1965
<p>ВЕЧЕРОМ</p>Снег сено запорошилсквозь щели под потолком.Я сено разворошили встретился с мотыльком.Мотылек, мотылек.От смерти себя сберег,забравшись на сеновал.Выжил, зазимовал.Выбрался и глядит,как «летучая мышь» чадит,как ярко освещенабревенчатая стена.Приблизив его к лицу,я вижу его пыльцуотчетливей, чем огонь,чем собственную ладонь.Среди вечерней мглымы тут совсем одни.И пальцы мои теплы,как июньские дни.
1965
<p>«Да, мы не стали глуше или старше…»</p>Да, мы не стали глуше или старше.Мы говорим слова свои, как прежде.И наши пиджаки темны все так же.И нас не любят женщины все те же.И мы опять играем временамиВ больших амфитеатрах одиночеств.И те же фонари горят над нами,Как восклицательные знаки ночи.Живем прошедшим, словно настоящим,На будущее время непохожим,Опять не спим и забываем спящих,А также дело делаем все то же.Храни, о юмор, юношей веселыхВ ночных круговоротах тьмы и светаВеликими для славы и позораИ добрыми для суетности века.<p>ДЛЯ ШКОЛЬНОГО ВОЗРАСТА</p>
М. Б.
Ты знаешь, с наступленьем темнотыпытаюсь я прикидывать на взгляд,отсчитывая горе от версты,пространство, разделяющее нас.И цифры как-то сходятся в слова,откуда приближаются к тебесмятенье, исходящее от А,надежда, исходящая от Б.Два путника, зажав по фонарю,одновременно движутся в уме,разлуку умножая на зарю,хотя бы и не встретившись в уме.
1964
<p>«Затем, чтоб пустым разговорцем…»</p>Затем, чтоб пустым разговорцемразвеять тоску и беду,я странную жизнь стихотворцапрекрасно на свете веду.Затем, чтоб за криком прощальнымлицо возникало в окне,чтоб думать с улыбкой печальной,что выпадет, может быть, мне,как в самом начале земногодвиженья — с мечтой о творце —такое же ясное словопоставить в недальнем конце.
1962
<p>«Как подол раздирает…»</p>Как подзол раздираетбороздою соха,правота разделяетбеспощадней греха.Не вина, но оплошностьразбивает стекло.Что скорбеть, расколовшись,что вино утекло?<p>КОЛЫБЕЛЬНАЯ</p>Родила тебя в пустынея не зря.Потому что нет в поминев ней царя.В ней искать тебя напрасно.В ней зимойстужи больше, чем пространствав ней самой.У одних — игрушки, мячик,дом высок.У тебя для игр ребячьих —весь песок.Привыкай, сынок, к пустынекак к судьбе.Где б ты ни был, жить отнынев ней тебе.Я тебя кормила грудью,А онаприучила взгляд к безлюдью,им полна.Той звезде — на расстояньистрашном — в нейтвоего чела сиянье,знать, видней.Привыкай, сынок, к пустыне,под ногой,окромя нее, твердынинет другой.В ней судьба открыта взору.За верстув ней легко признаешь горупо кресту.Не людские, знать, в ней тропы!Великаи безлюдна она, чтобышли века.Привыкай, сынок, к пустыне,как щепотьк ветру, чувствуя, что ты нетолько плоть.Привыкай жить с этой тайной:чувства тепригодятся, знать, в бескрайнейпустоте.Не хужей она, чем эта:лишь длинней,и любовь к тебе — приметаместа в ней.Привыкай к пустыне, милый,и к звезде,льющей свет с такою силойв ней везде,будто лампу жжет, о сынев поздний часвспомнив, тот, кто сам в пустынедольше нас.
1992
<p>«Моя свеча, бросая тусклый свет…»</p>Моя свеча, бросая тусклый свет,в твой новый мир осветит бездорожье.А тень моя, перекрывая след,там, за спиной, уходит в царство Божье.И где б ни лег твой путь: в лесах, меж туч —везде живой огонь тебя окликнет.Чем дальше ты уйдешь — тем дальше луч,тем дальше луч и тень твоя проникнет!Пусть далека, пусть даже не видна,пусть изменив — назло стихам-приметам,но будешь ты всегда озаренапусть слабым, но неповторимым светом.Пусть гаснет пламя! Пусть смертельный соногонь предпочитает запустенью.Но новый мир твой будет потрясенлицом во тьме и лучезарной тенью.
1965
<p>НА СТОЛЕТИЕ АННЫ АХМАТОВОЙ</p>Страницу и огонь, зерно и жернова,секиры острие и усеченный волосБог сохраняет все; особенно — словапрощенья и любви, как собственный свой голос.В них бьется рваный пульс, в них слышен костный хруст,и заступ в них стучит; ровны и глуховаты,затем что жизнь — одна, они из смертных устзвучат отчетливей, чем из надмирной ваты.Великая душа, поклон через моряза то, что их нашла, — тебе и части тленной,что спит в родной земле, тебе благодаряобретшей речи дар в глухонемой Вселенной.
1989
<p>«Не важно, что было вокруг, и не важно…»</p>Не важно, что было вокруг, и не важно,о чем там пурга завывала протяжно,что тесно им было в пастушьей квартире,что места другого им не было в мире.Во-первых, они были вместе. Второе,и главное, что их было трое,и всё, что творилось, варилось, дарилосьотныне, как минимум, на три делилось.Морозное небо над ихним приваломс привычкой большого склоняться над малымсверкало звездою — и некуда детьсяей было отныне от взгляда младенца.Костер полыхал, но полено кончалось;все спали. Звезда от других отличаласьсильней, чем свеченьем, казавшимся лишним,способностью дальнего смешивать с ближним.
1990
<p>«Ночь, одержимая белизной…»</p>Ночь, одержимая белизнойкожи. От ветреной резеды,ставень царапающей, до резной,мелко вздрагивающей звезды,ночь, всеми фибрами трепещакак насекомое, льнет, черна,к лампе, чья выпуклость горяча,хотя абсолютна отключена.Спи. Во все двадцать пять свечей,добыча сонной белиберды,сумевшая не растерять лучей,преломившихся о твои черты,ты тускло светишься изнутри,покуда, губами припав к плечу,я, точно книгу читал притебе, сезам по складам шепчу.
1987
<p>«Огонь, ты слышишь, начал угасать…»</p>Огонь, ты слышишь, начал угасать.А тени по углам — зашевелились.Уже нельзя в них пальцем указать,прикрикнуть, чтоб они остановились.Да, воинство сие не слышит слов.Построилось в каре, сомкнулось в цепи.Бесшумно наступает из углов,и я внезапно оказался в центре.Всё выше снизу взрывы темноты.Подобны восклицательному знаку.Всё гуще тьма слетает с высоты,до подбородка, комкает бумагу.Теперь исчези стрелки на часахНе только их не видно, но не слышно.И здесь остался только блик в глазах,застывших неподвижно. Неподвижно.Огонь угас. Ты слышишь: он угас.Горючий дым под потолком витает.Но этот блик — не покидает глаз.Вернее, темноты не покидает.
