Читаем Стихи 1984 – 2016 онлайн бесплатно

Различно у людей мозгами наполненье -

в одном на килограмм, в другом на полкило.

И вот один, трясясь, взирает на явленья,

другой в них проникает головой.

Есть люди, что живут посредством гедонизма,

и лонгус пенис им ин вита фундум эст.

Доволен всяк собой и в устремленьях низмен,

под одеялом он, волнуясь, сало ест.

Есть люди, что живут посредством разуменья.

Толпа их гонит в лес, их зверь грызет в лесу.

Они не пашут клин и не кладут каменья -

они вещей рассматривают суть.

Но все ж ни гедонист, набить живот спешащий,

ни интеллектуал, дрожащий за живот,

не могут суть узреть - ведь вещь подобна чаще,

и в чаще оной суть скрывается-живет.

Кто в чаще побывал, тот знает - суть отлична

от сала и словес. Подобна зверю суть.

И, словно гедонист, съедает зверь с поличным

увидевших его в густом вещей лесу.

1984

Поднатужься и плюнь. Попадешь в каузальные связи.

У причины есть следствие. Дождь вызываем прогнозом погоды.

Человек матерится, поскольку схватился за фазу.

Людям снится, что будет, и будущее происходит.

Проводимые мною акции никогда не имеют последствий.

А когда я ложусь в постелю, плотно закрыв глаза,

я вижу сны. Они не сбываются. Я пью различные средства,

поскольку мне кажется, что время идет назад.

Мне кажется, сверзившись с дерева, какой-нибудь обезьян,

умирая от повреждений, при ударе о землю полученных,

вспоминает, как плакали родственники, в чащу его вывозя,

стаи красных трамваев и город на фоне полуночи.

1986

Я не люблю причинно-следственные связи.

Я ими пользуюсь, но я их не люблю.

Как шуз в навоз-грязи, сознанье в связях вязнет,

увы мне, что я жив, увы мне, что не сплю.

Когда я вижу, что дано мне в ощущеньях,

мне тошно, что оно дано мне вообще.

Как матерьяльно все! Один средь тьмы вещей я.

Перебираю их я, как Кощей.

1986

...дул ветер, бога не существовало,

никто не ждал такой судьбы,

ликуя, школьники писали:

- Мы не рабы. Рабы не мы.

Смеркалось. Мама мыла раму,

а из неведомой дали

две женские ноги, упрямо

стуча, по тротуару шли.

Всё ближе.

...всё уже взорвалось,

засушено среди страниц,

распалось, найдено, и вялой

осенней мухой видит вниз.

1993

Декабрь. Говно превращается в камень,

а Еллины и Иудеи - в Якутов,

прохожий, замешкавшись - в вечную память

и собственный статуй за две-три минуты.

Не строй. Не женись. Не вступай в отношенья.

Весною рискуешь очнуться в домашнем,

но страшно разноплеменном окруженье,

под небом, где кренятся смрадные башни.

1996

На нас влияет род занятий,

просхожденье и семья.

Талант угрюм и непонятен,

а гений весел, как свинья.

Когда она бежит, большая,

и лезет рылом, где нельзя,

то мир молчит, свинью прощая,

поскольку ей - своя стезя.

1996

Любое утро. День стоит как сцена.

На пыльном заднике написан океан.

Возможны буря, град. Землетрясенье

отчасти вероятно. А пока -

любое утро. Рядом, в беспорядке -

растительность, ландшафт, заводы, высший свет,

сельхозработники, дербанящие грядку -

все это движется. Очарованья нет.

Любое утро. Действия, явленья.

Господь, спускаясь вниз с колосников,

подхватывает фразу. Поколенья

друг с другом говорят. Им нелегко.

Любое утро. Стало быть, туман

вновь раздвигается, и, втянутый в воронку,

не зная ничего, вращается шаман

еще одной необходимой шестеренкой.

Хася гы, мнгхаля нгы,

хання, марха, мархара.

Энбенчиме - тембенчи,

кара дунгыз, юлдуз утлар:

Уильям, бе-бе-бе, Уильям.

1996

Напрасна кокарбоксилаза.

Я мертв. Я ощущаю смерть.

Я знаю - тело станет глазом,

раскрытым в замогильной тьме,

и в нем не отразится Бога

и семиярусных планет,

огня, покоя, козлоногих,

крылатых, татя на коне.

Нет. Но я знаю, что однажды

мы, без имен, сойдемся вновь,

чтоб раствориться - каждый в каждом.

И мы почувствуем любовь.

Вновь, превращаясь в пароходы,

жуков, зверей и ковыли,

мы ощущаем всенародный

влюбленный взгляд из-под земли.

1996

Душа совсем не ест еды -

она еды не понимает,

а плоть не ведает беды,

три раза пищу принимая.

Когда душа желает петь,

поскольку день уже сверкает,

то тело в рот пихает снедь,

для песни выход затыкая.

Душе с утра маячит рай,

а тело, лишь восстав от ложа,

о каше думает с утра -

о каше с воткнутою ложкой!

Когда ж душе полночный мир

вот-вот ответит на вопросы,

то тело тащится в сортир

с газетою и папиросой.

Се, доборовшись до конца,

отлучены от снов и брашен -

душа обрящет небеса,

а тело пыльный гроб обрящет.

1996

Совпадение дат напоминает второе причастие.

Первое было как за день до чуда, которого не произошло,

а последующие проходят с ощущеньем участия

в безнадежном мероприятии. Тебе вручают весло

и ты каменеешь на год и другой, тем не менее,

слепо шагая, как библиотекарь среди броненосцев и обезьян,

ощущая течение времени, но не изменения

внутри, и, пожалуй, глубже. Такая уж нам стезя.

В тебе все тот же ребенок. Он прослушал курс биологии,

а его мама и папа - адвентисты седьмого дня.

Ему холодно, жарко, он заложник стоматологии,

а Бог - это тот человек, что любит тебя и меня.

До известной степени, разумеется. Так, несколько раз в год,

напоминая, что он присутствует, как приходящая медсестра,

Господь простирает ладони и провозглашает: "Вот!"

И ты ощущаешь - да, это так. Ура.

1996

Проснешься поутру, начертишь пару рун

потом идешь в поля, в карманах трупов шаришь.

Сожжешь посад-другой, загонишь в храм табун,

и к очагу. И мясо брата жаришь.

Вдруг - вот те на! - Христос. Ведь срам аж не могу.

А он уже идет, и в комнату заходит,

благословляет всех, садится к очагу,

берет с огня кусок и разговор заводит.

И так вот до утра.

1996

Никогда я не буду себя ревновать,

и, целуясь с тремя, засыпая с четвертой,

точно знаю одно: есть трава-мурава,

под которой мы встретимся мордою к морде.

И я буду сидеть, как Кызыл-Оглы-бей,

Попивая чаи, озирая просторы -

не снаружи просторы, а где-то в себе -

девы, ветер и жизнь. И неблизкие горы.

1996

Я слышал - малый сон сродни большому сну.

Сну, от которого не ждешь ни пробужденья,

ни сновидения. Но лезешь под косу,

а там - увы! - не смерть, а новое рожденье.

Вот так и малый сон. Когда ложишься спать

с одною женщиной - рискуешь встать с другою.

Да это еще что! - иной раз она та,

но только ты не тот, а некто с бородою.

Или без бороды, но все равно другой,

и перед зеркалом с внезапным старшим братом

тебя ты слышишь вдруг, как мертвый, молодой

ты рвешься из него, но падаешь обратно.

А потому не спи, чтоб не рождаться вновь.

Ведь каждый новый мир все гаже и печальней,

все Уже голова, все зеленее кровь,

и пресловутый путь все дальше от начала.

1996

Я чувствую ветер, я чувствую тьму, я открываю глаза.

Это существование. Это падение прямо

вниз, как игральная карта. Я вряд ли успею сказать:

- Не рожай меня, мама.

Но метаболизм изменяется - и изменяется мир,

становясь протяженностью с женщиной посередине.

Становясь некой сферою с женщиной где-то внутри,

с ощущеньем возникшего вместо копейки алтына.

Но алтына хватает на хлеб и отнюдь не хватает на хмель:

регистрация фактов наличия или отсутствия света,

положения звезд, появления хлеба в суме...

Достоверность теряется. Дом превращается в ветер.

1996

Сверни ладонь трубой и посмотри на тьму

и посмотри еще раз, без ладони,

и вздрогни вновь, увидев что к чему,

как дева юная, читающая сонник,

вдруг содрогается, узнав о чем мечтала,

и смотрит в зеркало, чего ли нет в глазах.

А пресловутый путь, чем дальше от начала,

тем пресловутее, но так же

путь назад.

1996

Настанет день. И ты не ешь из рук,

не дышишь рядом, и глаза твои - не очи,

ты не кричишь "Ау!", а говоришь "не вдруг", -

А вот Христос воскрес и заповедал прочим.

Возьми свое лицо и посмотри на свет.

Оно уже не кровь,

но золото и зелень.

И смерть уже прошла. А видимый ответ

Приходит просто так, как кошка в новоселье.

1996

Иные женщины как телескоп ужасны.

С известным вызовом заглянешь ей в глаза -

но видишь не ответ, а некое пространство,

ночную тьму и незнакомый зодиак,

и некая рука несет тебя, сминая,

и ставит в этот круг, чтоб жить не так как жил -

нагим, дрожащим и подверженным влияньям

несуществующих в прошедшем мире сил.

1996

Охотник спит. Во сне он видит небо

и перелетных птиц, и Бога, и грозу.

Но жизнь еще не превратилась в эпос,

а превращается.

Когда же я проснусь

стоящим в воздухе меж ведьм и цеппелинов,

между тобою - и другой тобой,

меж Богом и грозой, сосною и осиной,

толкающим под бок себя - само собой

охотник (тоже я), очнувшись от скольженья

в неведомую даль, приличную копью -

не человеку, скажет с сожаленьем:

"Я победил. Я больше не пою." -

и превращение закончится. Отныне -

пляша, охотясь, бдя - я знаю, что уйти

из сна уже нельзя.

Но бдя и в той картине

я больше не пою - я победил.

1996

Апрель - сними пальто или одень пальто,

но март уже прошел, а май все за лесами,

и как-то все не так, и номера лото

мы называем вслух, как старцы, приосанясь.

Послать бы это все, и, скинув лет 500,

вновь ставшую тобой безумную старуху

расцеловать во все, пока кровавый рот

мне шепчет номера в разинутое ухо.

И дай Бог помнить вновь: мы ветер и огонь -

ни жалости к себе, ни жалости к другому,

ты выжигаешь плоть, я разрываю сон -

и мы стоим как дым над разоренным домом.

И в общем все равно, какая плоть горит,

чья выкипает кровь, кто жарится на сале -

взглянув издалека, Свидетель говорит:

- Я вижу ясный свет - такой же, как в начале.

1996

Проснешься ночью - рядом никого.

И заорешь, и свет зажжешь в квартире,

и обойдешь ее, дрожащий и нагой -

но никого. Тогда, на счет четыре,

подскочишь к зеркалу. Там тоже никого.

Нет, кто-то есть, но далеко, как в тире

темнеет силуэт, а ты, сказав "огонь"

издалека, как из другого мира -

бабах! - и я в стекле, чудесно не разбитом,

взираю на себя, без малого убитый

(или убитый), легкий и пустой,

без биографии, в неведомом сегодня,

не нужный никому, ни для чего не годный,

и, стало быть, бессмертный - как и до.

1996

Любимая, цо-цо!

В каких иных краях

ты говоришь "вот-вот", идя на запах крови,

какой сейчас козел с цветами на рогах

идет куда ведешь, не чувствуя дурного?

Зачем тебе козел. Приди назад и пей.

Ведь это не пустяк, - и нам, как паразитам,

живущим друг на друге, по себе

не будет врозь. Так грустно быть забытым

и видеть те же сны на тех же простынях,

про то как наконец - или в конце концов -

услышу звук ключа, услышу шум в сенях

и прыгну в темноту:

Любимая, цо-цо!

1996

Молчание. Полет. Пустые облака.

Простые сны. Отсутствию сюжета

все проще выглядеть движением песка,

происходящим в результате ветра.

Трехчасовая ночь, когда дневной ландшафт

вдруг вносят в комнату и сразу же выносят,

и бледный свет, оставшийся лежать

на некоторое время, произносит:

- Стой где поставлен, но не продолжай.

Вопроса не было, но, в качестве ответа:

вживаясь в роль сверкучего ножа,

не помнишь разницы меж Богом и туалетом.

1996

На пасху ты приснишься мне - нагая

или одетая - но ты приснишься. Вся

не то чтоб прежняя, не то чтобы иная,

а лишь далекая, как журавлей косяк,

летящий жрать лягух в неведомых болотах

и лепетать сквозь сон на старом языке -

всегда умышленном - без времени и рода,

где все как было, и, без линий на руке,

с лицом, рисуемым за завтраком к обеду

и за обедом к ужину, опять

стирающимся к вечеру - не ведать,

что происходит, продолжая спать.

1996

Война окончена. Войска отведены,

но население, подавшись в партизаны

все целиком, простор чужой страны

уже освоило. Чужими голосами

(для конспирации) друг с другом говоря,

живет чужим манером и порою

глядит как родина - а там живет, борясь,

иное населенье. И герои

уже задумчивы - вернуться бы назад.

Но завтра сабантуй, а детям в школу скоро.

И лишь войска, волнуясь и глазам

не доверяя, нервно сушат порох.

1996

С того света на тот продвигается некий герой.

Он мужчина. Он женщина. Он существо без обличья.

Он один, его несколько. В зеркало глядя, порой

сомневаешься в том, что ты весь здесь присутствуешь лично.

Взять тебя и меня - помещенные в ветхий ландшафт,

открываем глаза в тот момент, когда цепь разрушений

превращает все в прах, и движение праха назад,

в никуда, ощущаем как время и как продвиженье

с того света на этот, не помня, что некая ночь

никогда не кончается, но, относя себя к праху,

мы пытаемся вслед, чтобы время не двигалось, но

как любое движение вспять - все кончается крахом,

или все же победой, поскольку мы все еще здесь,

предстоя другу друг на пространствах неведомой ночи

без мозгов, гениталий, но с алым бантом на хвосте

на том свете, на этом и на многочисленных прочих.

1996

В обычном туловище столько скрыто тайн.

Вот кровь поет, пока течет без цели,

приобретая вид горящего куста,

и Бог рычит в кусте - ну а на самом деле

никто не победит, поскольку нет войны,

и мы идем скучать, покуда не герои,

не обескровлены, не вознаграждены

в почти все тот же путь - но вроде и порою.

А кровь молчит и ждет, чтобы сказать, но вне,

что эпос сформирован, что раненья

и промелькнувший мир тем краше и страшней,

и тем былиннее, чем дольше путь в забвенье.

1996

Онемелые руки текут сквозь горящую плоть,

но, идя друг сквозь друга, и, при наложении кадров,

наблюдая картину, в которой добро или зло,

и почти достоверную, вдруг ощущаешь отраду:

так примерный герой, выживая по фабуле - для

оживленья пейзажа и для ожиданья, что будет -

не сгорает в огне, его не принимает земля,

а вода покалечит, и вынесет прочь, и забудет.

1996

В медленном небе всплывает звезда о семи хоботах.

Расступается почва. Земля выцветает как старый рисунок.

Воздух больше не держит и птица, оставшись в руках,

улетает в себя, оставаясь в руках словно сумма

тела вместе с полетом, полета и крови. Маршрут

пролегает над гаснущей и исчезающей твердью

неизвестной земли, но наверно домой - в пустоту