Читаем Степанов и Князь онлайн бесплатно

Оба были отправлены женами.

Нельзя сказать, чтоб жены не ценили городских удобств, но полагали, должно быть, что лето дети должны проводить на свежем воздухе.

Степан был послан бывшей женой Светланой, правнучатой племянницей художника Саврасова. Это была женщина богатырских статей, как и сам Степанов, басовитой, грудным голосом романсирующей под мандолину. Она лепила чайные сервизы и самостоятельно расписывала посуду после обжига жгучими цветами. У них только что родилась внучка от их общей дочери и кубинского диссидента в московском изгнании, дочка тоже была в своем роде художница.

А Князя даже не отправляли, сам вызвался, жалея бывшую гражданскую жену Катю, генеалогически не чужую, скромную и тихую, наклонную к туберкулезу, из Мнёвников, родившую ему уж три года тому ребенка, тоже женского пола и светлого тона, хоть сам Князь был черняв.

Степан был никакой не Степан, а Семен. А Степаном в своем кругу его звали, сокращая фамилию, на самом же деле звался он Семен Иванович Степанов. Родом он был тверской, хоть отец его, Иван Степанов, псковской. Но тот женился, уж без малого полвека как, на девушке из тверского села Колобова, где обитали чертковцы. Это, если вам интересно, такая своеобразная ветвь баптизма, идущая от Владимира Григорьевича Черткова, секретаря и наперсника писателя Льва Николаевича Толстого, будущего биографа великого графа, а заодно его насильственного фотографа.

Степанов-старший дослужился до второго секретаря райкома, тогда как жена его сделалась заведующей сберкассой. Так что в своем поселке городского типа Сележуево юный Семен Степанов был белая кость и золотая молодежь. К тому ж местный денди: носил портки клеш тинного цвета с молниями внизу штанин и цветастую рубаху с воротом, острыми концами пристегивавшимся большими пуговицами около ключиц. Не имея ни слуха, ни голоса, играл на танцевальной площадке на барабане, ходил в завидных женихах и был редактором и художником стенной газеты, что вывешивалась в здании райисполкома на первом этаже. Этажей было два, на втором — райком. У него рано обнаружился порок сердца, в армию его брать не хотели, но он сам напросился и настоял — военком был собутыльник отца, перечить не стал, — и Семен ушел, так сказать, добровольцем. В армии он как солдат повышенных художественных способностей строем почти не ходил, а больший срок службы малевал потихоньку лозунги и плакаты в кабинете политической учебы и партийного просвещения. И, демобилизовавшись, без связей и блата, на одном бурном даровании и правильной биографии поступил в Полиграфический институт на факультет книжного оформления. Здесь он и присмотрел дальнюю саврасовскую родственницу Светлану, учившуюся с ним в одной группе; помимо ст'aтей ему в ней нравилось и ее жуковское имя. С избранницей Семен вошел в близкий контакт после третьего курса на пленере, в пору летней практики под старинным городом Боровск, что в Калужской области. Мимоходом узнал, что сам дедушка-классик пил по-черному, закусывая исключительно клюквой и моченой брусникой, а Грачей пек как пирожки. И сделал предложение. Породнившись с залетными грачами, Семен получил в порядке приданого золоченый серебряный портсигар классика с именным вензелем и съехал из общежития в квартиру с довольно приличной антикварной меблировкой на улице имени академика Вавилова, которого из двух — неизвестно, неподалеку от Черемушкинского рынка. Здесь он стал гравировать первые свои высокоталантливые картинки, в чем помог ему армейский опыт. Работал, бывало, не разгибаясь, тихо напевая заветное:

Эта ранняя солдатская серия принесла ему признание художественных и около них кругов. На этом этапе Семен и повстречал Князя и они сдружились крепко, навек.

А вот Князь был и вправду что князь.

Шишов.

Князья Шишовы, справьтесь в Википедии, ведут свой род от Рюрика, но и от Гедимина тож. Первый Шишов, прозванный Шиш, имел уделом Ржавскую волость по берегам реки Ржавки. От него идут три ветви, наш Шиш был из правой, от боярина Шиша. Герб их рассечен надвое, в левой половине на голубом фоне архангел Михаил с мечом в правой руке, на другой — одноголовый орел на золотом фоне в шапке, венчанной большим золотым шишом. Род многократно пересекался и с Барятинскими, и с Голицыными, и со Щербатовыми, что ж, дворяне все родня. Род внесен в двадцать шестую часть родословной книги Ржавской губернии. Поскольку само слово шишъ, точнее шишара, татарского происхождения, то востоковед А.Б. Восков-Годуновский вполне допускает тюркское происхождение рода, может быть от волжских булгар. Уж с семнадцатого столетия Шишовы занимали высокие должности. Были в нем и окольничие, и стольники, и фавориты, двое из которых титуловались светлостями, были и воеводы, по имени одного из них назван Шишов холм на Патрикеевом поле, где состоялась историческая битва с зулусами; столицу волости пришлось, правда, сжечь самим ее жителям, а крепость самим же разрушить, чтоб не взял враг, но в Ржавской губернии потом долгие века праздновали эту победу. Были генералы, и дипломаты, и шуты при дворе, и фрейлины, и гвардии капитаны, и статс-дамы, и родственники декабристов, и покровители искусств, и меломаны, и собиратели, был один инок, старцем прославившийся под именем Сафоний, был даже ботаник. Один из князей Шишовых ухитрился даже заделаться католическим миссионером в лесах Амазонии, другой участвовал в знаменитом Ледяном походе. Одному из Шишовых приписывают изобретение самогонного аппарата с медным змеевиком. Некий сочинитель Ермолай Шишов, затмивший бы и Аксакова-старшего, и Тургенева, когда б не завистники, прославил родовое имя книгами конных путешествий по средней полосе, вдоль реки Оки от Тарусы до Мурома. А вот Мишка Шишов по внутрицеховой кличке Шиш, совпадающей с именем пращура, как и его три старших брата, богатыри на подбор, от отца-князя, человека трудной судьбы, чудом выжившего и в немецком, и в советском лагерях, подался в художники, закончив прикладное училище имени Девятьсот пятого года. Но те были уж бонзами, один заведовал комбинатом, другой был главным художником крупного издательства, третий имел собственное дело, а младшенький болтался, выполнял мелкие заказы, что подкидывали братья, но всякий раз выходило неудачно. Скажем, из последней конторы Князя выперли за плакат по заказу почтового ведомства. Он изобразил двух разнополых почтальонов полуодетыми, сумка с письмами на полу и подпись успеем; сначала хотел однополых, потом решил, что будет резать глаз, да и был гомофоб. В другой раз с приятелем по ремеслу, неким Додиком — от фамилии Додофеев, — самодеятельным художником-рецидивистом, подрядился расписывать церковь под Подольском, но на третий день они были изгнаны батюшкой мало что за табакокурение в храме, так еще и за винопитие.

Съехав из Мнёвников, обитал князь Мишка Шишов, свободный художник, в Бескудниках, в наемной однокомнатной квартире, которую упорно называл мастерская. От художнических дней и трудов были там одна рейсшина, несколько кусков картона грязного тона да немытая чайная посуда в раковине на кухне. И Князь, чем тащиться домой на своем разбитом джипе «чероки» 1991 года выпуска по забитому Дмитровскому шоссе, предпочитал оставаться на ночь в мастерской друга Семена в самом центре города, в бывшем дворянском районе Москвы.

Дело в том, что тесть Семена был некогда успешным художником Детгиза, то есть оформлял книжки для детей за неплохие деньги. Он был родом из Киева, тогда как его жена, мать бывшей жены Семена, родственница залетных грачей, — из Костромы. Тесть также придумывал книжечки-раскраски для издательства Малыш, типа какую шапку носит дом, чтобы малыши акварелькой закрашивали сено, шифер и листовое железо. Детский художник имел мастерскую, располагавшуюся в центре треугольника, в углах которого — резиденция патриарха, ресторан грузинской пищи У тети Нины и стеклянный цех, в котором скульптор Вера Мухина лепила до последнего Рабочих с Колхозницами и, поговаривают, придумала граненый стакан.

В порядке отдыха от платных трудов, для души, тесть расписывал деревянные разделочные досточки веселыми и добрыми цветными рисунками. Никогда не скабрезными, в отличие от хулиганистого охальника зятя, изображавшего сношающихся солдат, и дощечки эти и после смерти автора висели по стенам рабочей комнаты Семена, заодно столовой, вкруг стола для закусывания и распивания. Кстати, там же неподалеку был и дом тургеневской мамаши, умучившей глухонемого Герасима с его Муму, каковую историю поведал миру благодарный сын, сидя в тюрьме под трехдневным арестом за фрондерское посмертное слово о Гоголе.

Добрый детский художник пустил в свою не слишком обширную мастерскую сначала дочь — лепить сервизы, а потом и зятя. Когда художник помер, а зять стал бывшим, из квартиры с хорошей меблировкой на улице одного из Вавиловых Семена уволили, и остался он жить в мастерской покойного тестя, куда к нему и наведывался Князь.

Обстановка в мастерской была бивачного уклада, поскольку сам Семен с возрастом стал лично неприхотлив и в быту бесхитростен. Когда входишь, всегда споткнешься о какую-нибудь доску, инструмент или брошенную книжку. Некоторые валялись на полу неподнимаемо, например, стихотворный сборник с автографом автора, и если его все-таки взять и раскрыть, то возможно было ознакомиться со стихотворением на первой же странице и от первого лица, в котором лирический герой помирал от похмелья, лежа на продавленном диване, а его ангел-хранитель не мог к нему пробиться, пугаясь башенного крана перед окнами. Это не были детские стихи, это были стихи для уже взрослого читателя, для того, кто понимает, любителя изящной словесности — поэт был в высшей степени мастеровит и рафинирован. О нем художник Семен отзывался так: Любит жену и стих — две вещи несовместные.

Несмотря на приверженность барачному быту, Семену пришлось-таки на кухне поместить ванну, в которой он принимал душ: покойному тестю ванна была не нужна, он мылся на улице академиков Вавиловых, а в мастерскую ежедневно наведывался лишь с целью трудиться, это был на удивление трудолюбивый и малопьющий тихий еврей. Также Семенов ходил в бассейн Чайка строго по определенным дням согласно абонемента и в бассейне нежился в финской бане, был гигиеничен. Впрочем, ему вообще нравилось любое расписание, это дисциплинировало. И будь он добрым христианином, как Князь, верующий из предания, никогда не опаздывал бы к обедне. Но он был слабо верующим, почти стихийным, так сказать, атеистом, ибо в родном Сележуеве во времена его там рождения и раннего проживания церкви уж лет тридцать как не было.

Князь приезжал неравномерно, чаще под вечер в пятницу с пятью бутылками шампанского, иногда с шестью — такие конногвардейские у него были наклонности. Сам Семенов предпочитал пить водку, но Князь водки не любил и называл ее отчего-то водовка. Напившись шипучки, они укладывались спать по-походному, на полу, голова к голове. Вместо спокойной ночи они перед сном обменивались каламбурами. Каламбуры были такого рода: Князь говорил обычно гранд дон — гондон, а Семен отвечал в том духе, что, мол, хан в орде, а князь в ворде. И с чистой совестью погружались в объятия Морфея.

Утром Князь залезал в свой джип и отъезжал, поскольку зарабатывать на любимый напиток все-таки было нужно. Семен же, у которого после большой дозы дурного советского шампанского — Князь предпочитал полусухое — болела голова, отправлялся на прогулку в Александровский сад для, как он выражался, мордопорядка. И пересчитывал кремлевские башни, названия которых знал назубок — интересовался архитектурой. Башни, как правило, были на месте.

В голове у Семена накопилось множество разноприродных, кое-как сложенных фактов и сведений, шло это от послеармейской тревожности, жизнь два года текла без него, вдруг он что-то пропустил, не прочитал, вдруг что-то не узнал, что узнали другие, и не сможет поддержать беседу. И подчас он говорил Князю: Не знаю, как ты, Шиш, но чем дольше я живу, тем больше убеждаюсь, что е действительно равно эм цэ квадрат.

Не кажется ли вам странной эта дружба? Дружба Князя, ветвистое генеалогическое древо которого доставало аж до Рюрика, и деревенского, в сущности, парня, пусть и сына поселковых начальников. К тому ж, один слабо верующий, другой воцерковленный православный. Было и еще одно отличие: Семен глотал книги без разбора, я еще улучу минутку и приведу список прочитанных им за последний год книг, тогда как Князь был убежден, что настоящему рыцарю книг читать совсем не надо. И темпераменты разные: Семен был образцовый сангвиник, тогда как Князь — скорее флегматик. Однако так уж вышло, что, едва познакомившись, они испытали прилив острой обоюдной симпатии.