Читаем Против часовой онлайн бесплатно

Кандидат исторических наук, доцент Педагогического университета Наталья Ардальоновна Б. — ее полное имя позже вы, конечно, узнаете — была женщина бойкая, сметливая, удачливая. В прошлой, советской еще, жизни — ретивая комсомолка; потом партийка — вступила в аспирантуре, иначе было не защититься; нынче — демократка со стажем, в августе девяносто первого стояла в живом кольце, таскала из дома термосы и бутерброды — для танкистов. И это несмотря на то, что ее муж, тогда еще подполковник, все трое судьбоносных суток пребывал в растерянности, ходил на работу, но скоро возвращался подавленным. Ничего не предпринимал, сидел перед телевизором, ожидая будущего. И только иногда говорил жене тихим голосом: подумай о девочках, — у них было две дочери, старшая только перешла в шестой класс, младшая, отцовская любимица, должна была идти в первый.

Но не тут-то было.

— Не знаю, как ты, — говорила в те дни Наташа дерзко, будто с горы покатилась, — но лично я хочу, чтобы мои дочери выросли свободными людьми.

Подполковник, человек домашний, тихий, рыбак, он и в строительные войска-то попал с гражданки, думал: вот те на, во куда тебя понесло… Он — интеллигентный офицер, если в наши дни можно так выразиться. В подпитии мог, конечно, стукнуть кулаком по столу, но тронуть пальцем жену или детей — ни-ни, иногда только младшей отвешивал шутливый подзатыльник, любя, — перед ее рождением мечтал о мальчике. И теперь, когда в стране все окончательно свихнулось с осей, подполковник помалкивал от греха, пораженный невиданной храбростью супруги. А еще больше тем, что эта самая нежданная свобода будто грозила его семью разъединить: никогда прежде Наташа не употребляла такие словесные конструкции, мол, не знаю, как ты, а вот я или мои дочери… Будто теперь, в дни побеждающей демократии или как там это у них называется, он уже — не муж и отец, а так, неясная и досадная фигура второго плана и неопределенного рода.

Но знал бы подполковник, что в душе — в душе Наташа всегда оставалась робкой, как восьмиклассница. И нежданная ее отвага шла всего лишь от этой вот затаенной робости. И на ученом совете она всегда уступала, подчас вспыхивая, как девушка, когда кто-нибудь из старших по должности обрывал, говорила себе — ничего, ничего, интеллигентному человеку не к лицу склочничать, — считала себя интеллигентным человеком, и в нынешнем смысле этого понятия таковой на самом деле и была. И на защитах голосовала, как надо было заведующему кафедрой. И даже в очередях больше помалкивала — при перестройке очереди стали даже длиннее, чем в годы застоя, но как-то не столь унизительны и обидны. Так что характер у Наташи был скорее ну, не покорный, а скажем так — покладистый. Это со студентами иногда хорохорилась: стала большой фрондеркой за годы новой свободы. Ну и командовала в семье, конечно: на что откладывать деньги, где и за сколько для дачи купить летний душ, отправлять ли старшую в лагерь и брать ли младшую с собой на юг; и какую собаку завести — завели легавую суку, подполковник хотел гончака кобеля…

И потому, услышав стороной о готовящемся Указе, Наташа испытала сперва лишь легкий трепет в душе. Но потом, по мере того, как она вдумывалась в судьбоносный для нее смысл этого готовящегося верховного распоряжения, ею понемногу стала овладевать самая настоящая паника.

Да и любая на ее месте, узнав что-нибудь подобное, будь даже не робкого десятка, заволновалась бы. Было отчего. Если, конечно, речь не идет о какой-нибудь старой деве, о совершеннейшем уже синем чулке. Или о правильной даме, всю жизнь прожившей с одним-единственным мужем… Наташа позвонила одной-другой знакомой, — те были в сходном положении, — однако, прямо ничего не спрашивала, таилась, ждала. Но подружки болтали, как ни в чем не бывало — о детях, о мужьях, о новых машинах, хвастались своими поездками и обновками. Наверное, не знают еще, думала Наташа, вешая трубку. Она позвонила даже подруге по университетскому еще общежитию. Но, только услышав осипший и осевший голос давнишней товарки, спохватилась: да что ж она звонит, ведь Женька и замужем ни разу не была. Та к тому же ее не сразу узнала, а когда узнала Наташка, ты, принялась канючить, жаловаться на здоровье, на хандру, на редакционные интриги, и Наташа пожалела, что позвонила, скомкала разговор. Но потом долго испытывала неловкость, корила себя за черствость. Хотя и мелькнула у нее мысль: а ведь Женьке повезло, что всю жизнь — одна, у нее теперь нет этой головной боли…

О тайно готовящемся наверху Указе она узнала так.

Ее педикюрша Зоя — хоть и запойная, но исполнительная и мастерица, коли бывала трезва — имела еще ряд постоянных клиенток, среди которых были и высокопоставленные жены. В минуты расслабления во время педикюра они откровенничали с Зоей, полагая ту дурой, которая пропустит главное или забудет. Но Зоя, носатая, — из Днепропетровска, — бездетная вдова лет сорока лишь строила из себя дурочку, ластясь к хозяйкам, но сама, как всякая прислуга, жадно мотала на ус услышанное.

Она отчего-то мало интересовалась почти не ношеными вчерашней моды вещами, которые ей зачастую перепадали. Но была развитая, как сама о себе говорила, любила разгадывать кроссворды и делала это даже лучше, чем старый лысый ее сосед, бывший вохровец. Сосед по маленькой трехкомнатной коммунальной квартире, склочный и мелочный, с парализованной женой в дальней крохотной всегда темной комнатке, — впрочем, на время кроссворда в квартире объявлялось перемирие.

Но больше всего Зоя интересовалась — политикой. Она знала чуть не поименно депутатский корпус высшего эшелона — начиная с председателей подкомиссий. Следила за чехардой министров и перемещениями внутри Администрации. Конечно, не пропускала она мимо ушей и мелочей: где одеваются жены кремлевских деятелей, на каких машинах ездят народные избранники, кто из них зажал государственную квартиру и не желает освобождать, даже какие носки и галстуки у того или другого высокого чиновника — подходит ли одно к другому, и в каких заграничных университетах учатся так называемые вип-дети и где они отдыхают… Впрочем, что означает приставка вип, Зоя плохо понимала, но знала — что-то важное.

Дело шло к Новому году, и Наташа вызвала Зою сделать педикюр. Зоя — так всегда с нею бывало перед загулом и запоем — была празднично возбуждена. Даже пахло от нее по-новогоднему: мандаринами и, отчего-то, миндальным печеньем. Для начала они попили кофе на кухне, а потом устроилась, как всегда, у Наташи в спальной.

Наташа думала о своем — приготовить утку или индейку для новогоднего ужина, остановилась все-таки на утке с яблоками, ведь старшая наверняка куда-нибудь усвищет. Одновременно она слушала Зоину болтовню вполуха — ее волновали заусенцы на безымянном и среднем пальцах правой ноги, и она помнила о них, что не мешало раздумьям об утке. Не говоря уж о том, что Наташа политикой в Зоиной интерпретации не интересовалась вовсе, ее привлекали рассуждения об общем направлении, об угрозе демократии и повторится ли тридцать седьмой год. Но вдруг что-то в клекоте Зоиных слов — та говорила грудным контральто, так и не отделавшись от южнорусского произношения, — ее задело. Наташа переспросила.

То, что отбарабанила Зоя, было равно непонятно и невероятно. Наташа даже убрала ногу с табурета — Зоя так и осталась сидеть с пинцетом в одной руке, с ваткой в другой. Наташа быстро встала и поплотнее прикрыла дверь: муж, уже полковник, был дома, хотя по субботам чаще всего отправлялся в гараж, в их мужской клуб, хоть и был мало пьющим, только на рыбалке расслаблялся, но сегодня после обеда шел на хоккей, и в гараж не пошел. И потом шепотом велела Зое все до единого слова повторить — желательно членораздельно: Наташа почему-то занервничала.

Из слов Зои — она тоже перешла на свистящий шепот, и приблизила голову к Наташиному уху — выходило, что в недрах Государственной Думы циркулирует проект некоего Указа. Проект выдвинул не иначе как Маслаковский, который, хоть и считался клоуном, эксцентриком и шестеркой в руках Кремля, возглавлял как-никак вторую по величине, а в последний год чуть не первую по влиянию думскую фракцию. Проект Указа гласил, что в сжатые сроки все жены в стране — будь то разведенные или состоящие в повторном браке — должны будут вернуться к своим первым мужьям. Ежели те живы, конечно.

— Не может быть! — воскликнула Наташа. — Это шутка!

Она была хоть и доверчивый доцент-историк, но все ж таки довольно благоразумная.

— Да пропасть мне на этом месте, коли вру, — сказала носатая педикюрша Зоя и перекрестилась, хоть была и неверующая, и не крещеная.

— Нет, нет, — сказала Наташа, успокаивая себя, — это розыгрыш и профанация.

Слово профанация она отчего-то любила, часто употребляла на лекциях.

— Никакая не провокация, — сказала Зоя, даже чуть обидевшись. — От этого Маклаковского и не того можно ждать.

— Вот так все и побежали, — сказала Наташа, водворяя ногу обратно на табуретку, — за первыми мужьями, задрав штаны.

— Задрав юбку, — поправила рассудительная Зоя.

Красивой Наташу было не назвать. Однако была миловидна: нос уточкой, круглые щечки — на левой таилась улыбчивая уютная ямочка, скуластенькая, глаза живые, кукольные губки, густые русые волосы. Когда она волновалась, зрачки глаз у нее как-то необыкновенно подрагивали, придавая ее лицу удивительное, необычное и притягательное, романтическое выражение. А когда ей бывало весело, Наташа смеялась открыто, показывая белые ровные, но мелковатые зубки. Короче, была чертовски мила, как говорят в таких случаях с легкой руки героини Раневской.

У Наташи смолоду — она рано развилась — и до сих пор была ладная крепкая крестьянская фигура. Широкие сильные бедра сто два, талия и сейчас, после двух родов — восемьдесят шесть, ноги коротковаты и толстоваты ляжки; но икры, щиколотки, маленькие ступни — все хорошей формы, недаром мама в Свердловске, где Наташа выросла, водила с шести лет на фигурное катание. Грудь, правда, плосковата, но хорошей формы, и соски не потрескались, хотя никакого детского питания, сама кормила обеих: вторую так вообще до полутора лет… Наташа и сейчас, в свои сорок четыре, вполне могла бы родить, муж еще пару лет назад заводил об этом разговор. Но она твердо сказала:

— Нет, будет, хватит с меня, этих бы поднять и выучить.

Поднять — это, конечно, сказано было по инерции, всплыло случайно крестьянское, от бабушки Марьи Петровны Стужиной, которая по сути дела Наташу и вырастила: родители все бегали по службам, уставали очень. Поднять — так вопрос не стоял: в их семье по нынешним меркам среднего класса была полная чаша: дача, два авто, собака, отдых у моря отечественного, Средиземного и Красного, египетского. Но Наташа увлекалась своим предметом — историей аграрных отношений в пореформенной России XIX века, подумывала о докторской — материалы были наполовину собраны — и мечтала даже о профессуре. Так что пришла пора и для себя пожить — точнее, для науки. Дождемся уж внуков, сказала она тогда своему полковнику. И тот пожал плечами, вздохнул: не будет у него сына, вот ведь как. Но что поделать, сам ведь рожать не станешь.

Наташа — по сравнению с одноклассницами и однокурсницами — долго себя соблюдала, как сказала бы незабвенная бабушка Марья Петровна. Та была происхождением из пермской деревни, староверка, иначе — кержачка, как говорили на Урале. Но испорченная, конечно, тем, что еще с тридцатых работала на комсомольских стройках, где подрастеряла многие отчие строгости и запреты. Но крутой старообрядческий нрав сберегла в первозданности. Бабушка говорила: не спеши, дочка, скверны-то этой успеешь еще наглотаться, захлебываться будешь. Над скверной Наташа, конечно, посмеивалась — бабушка сама не понимала, какие неприличные двусмысленные вещи говорит, — но что-то оставалось в ее голове, какая-то глухая заведомая неприязнь ко всему откровенному, плотскому.

Наташа потеряла невинность только в начале третьего курса, в сентябре, на картошке, вполне случайно, просто далеко зашла в танцах, обжиманиях и поцелуях, и деваться было некуда, не кричать же, не звать же на помощь, этого гордость не позволяла.

Этого своего кавалера больше в глаза не видела, в университетском коридоре при встрече отворачивалась и продолжала ощущать себя девственной. К несчастью, этот первый опыт привил ей еще большую неприязнь к плотскому, права была бабушка, и Наташа с головой ушла в занятия. И дружила только с той самой Женькой с журфака, соседкой по общежитию, — та вообще в свои двадцать один была старой девой, как о себе говорила. По прошествии времени, Наташа и самой себе не могла сказать с точностью — было тогда, в казенной комнате на не разобранной сырой кровати, на грубом шерстяном одеяле что-нибудь или ничего так и не было…

Наташа по впитанной с молоком матери, точнее, воспитанной бабушкой Марьей Петровной, дисциплинированности, никогда не знала счастья лени, но всегда старалась соответствовать всему прописанному, уставному, — даже вычитанному однажды в какой-то книженции гороскопу своего имени. Потому что, она знала, имя у нее счастливое, ласковое, в переводе с латыни — родная. Именины Натальи соответствуют дню уборки овса, и она исправно варила в этот день овсяный кисель. Она знала, что Наталья всегда любит быть на виду, шалунья, и Наташа была такой, всегда во всем первая, заводила. У Натальи буйный ум, склонный к обобщениям и анализу — конечно, как же еще, отсюда любовь к науке, даже к статистике, и к чтению психологических детективов, — Наташа почитывала всякую нынешнюю чушь, лежа на даче в гамаке, когда время было и погода располагала. А так, в дождь, — пасьянсы на веранде.

Наталья обычно замуж выходит рано, и действительно, вышла за своего тогда еще старшего лейтенанта, единственного настоящего мужа, в двадцать четыре — поздно что ли. Обладая характером живым и веселым, охотно принимает гостей в своем доме. Бывали и гости, особенно в аспирантские годы, когда в зоне В московского университета имени Ломоносова в общежитии получила отдельную комнату; но в поздние годы реже, по праздникам, потому как только одна дочь подросла — тут уже вторая. К тому же шумных мужниных и глуповатых товарищей не слишком жаловала — офицерье, хоть и сама была из семьи военного. По гороскопу Наталья знает себе цену и самолюбива — это про нее; чтобы соответствовать этой заповеди старалась обиды долго не забывать, но подчас забывала не забывать, была отходчива. Хотя всякие пустяки, несправедливые и колкие замечания в свой адрес, подолгу ее грызли, — была ранима.