Читаем Степь онлайн бесплатно

Английская писательница Уйда родилась в 1840 году, умерла в 1909 году. Отец её был француз, мать англичанка. Настоящее её имя - Луиза Раме. Уйда - это имя вымышленное, псевдоним, которым писательница подписывала свои произведения.В юности она жила в Лондоне. Впоследствии поселилась в Италии, где провела большую часть своей жизни.Первый роман Уйда появился в печати, когда ей было двадцать лет. Она написала много книг для взрослых и для детей. В большинстве своих произведений, особенно произведений, написанных для детей, Уйда с искренним сочувствием и симпатией описывает жизнь людей обездоленных и бедных.

- Ты должна молчать, Пальма, если с тобой заговорят,сказала ей мать. - Ты не должна отвечать, о чём бы тебя ни спрашивали. Ни на один вопрос. Ни на один, слышишь? Лгать не надо, но и правду не надо говорить. Что бы ни говорили, что бы ни делали, - молчи, молчи. Понимаешь, радость моя?

- Понимаю, - ответила Пальма.

Это была рослая, крепкая для своего возраста десятилетняя девочка, лёгкая и гибкая, как стебель бамбука в их старом саду. У неё были золотистые вьющиеся волосы. Цвет её лица походил на снег на Ломбардских Альпах, озарённых лучами восходящего солнца. Тёмные, широко раскрытые глаза смело глядели из-под прямых бровей.

Она коротко ответила своей молодой матери:

- Понимаю.

Её мать, Сильвия Долабелла, с тоской взглянула на девочку. Ей страшно было доверить драгоценное сокровище такому хрупкому созданию.

- Жизнь папы в твоих руках, - прошептала она.

Пальма кивнула головой. Её глаза сверкнули нетерпением, словно она подумала: "Зачем повторять одно и то же?" Девочка была скупа на слова.

- Не будь такой суровой, милочка, - сказала Сильвия Долабелла. - Ты ещё совсем маленькая, а мне приходится взваливать на тебя такую тяжесть. Сердце у меня разрывается.

Пальма откинула со лба светлую прядь волос.

- Я маленькая, - возразила она, - но я сильная. Ты должна доверять мне, мама. Он всегда доверял.

Она говорила об отце.

- Я доверяю тебе, моя радость,- ответила мать Но ты так холодна со мной, Пальма! Когда я прижимаю тебя к сердцу, мне кажется, что ты из бронзы. Со мной ты не такая, как с ним. Его ты больше любишь.

Бедная женщина заплакала.

Девочка покраснела.

- Но ведь тебя я тоже люблю, мама, - сказала она в раздумье. - Только ты хочешь, чтоб я тебе говорила это, а я не умею говорить о таких вещах. Это чувствуют, чувствуют в глубине души.

- Ты странное существо, мне трудно понять тебя, - сказала Сильвия Долабелла, вздохнув. - Ты наслушалась всяких мрачных историй и слушала разговоры, совсем не подходящие для твоего возраста. Шалила бы лучше, как другие дети, и резвилась бы, как ягнята.

До ареста отца Пальмы, Лелио Долабеллы, они были очень счастливы. Но те дни, когда они жили все вместе в го родке Галларате в старом доме, построенном ещё в тринадцатом столетии, казались Пальме и её матери очень далёкими.

Долабелла был ещё совсем молод. Он рано женился на красивой, но довольно ограниченной девушке. По профессии он был адвокат. Всем сердцем, всей душой стремился он облегчить тяжёлую жизнь народа, и простолюдины Галлараты любили Долабеллу. Его статную фигуру, мужественное лицо, звучный, бархатный голос знали по всей Ломбардии.

Публичные речи Долабеллы привлекли внимание властей.

Адвоката, как и многих других его сограждан, арестовали, обвинив в призыве к мятежу против правительства. Вот почему его жена сказала девочке: «Ты должна молчать; не лги и правды не говори».

«Пусть режут меня на куски, всё равно я не скажу ни слова», - подумала девочка.

Старый дом был разорён, словно птичье гнездо, сброшенное бурей. Правда, Пальма с матерью и теперь жили в милом старом прохладном доме с блёстками золота на карнизах и потемневшей от времени росписью на стенах, с большой сводчатой дверью и каменной винтовой лестницей. Остался и зелёный садик, огороженный стенами с бойницами, тенистый от буйно разросшихся лавровых деревьев. Но того, кто был солнечным светом, хранителем и хозяином этого дома, не было с ними.

Никогда не будет больше Пальма сидеть в оконной нише и смотреть сквозь решётку, не идёт ли он. Его шаги не раздадутся на мостовой тихой улочки, его улыбка не осветит мрачной сводчатой лестницы. Даже если он убежит из тюрьмы, если останется жив, сюда он всё равно не вернётся. Пальма знала это, а для девочки её лет такое испытание было слишком тяжёлым.

- Он ничего дурного не сделал, - сказала она другу отца.

- Он любил народ, - с горечью произнёс старый гарибальдиец.

Было солнечное утро, когда пришли полицейские. Пальма сидела с отцом в саду под старым кипарисом. Без всяких разговоров они схватили отца и, приставив к виску револьвер, надели наручники.

- Какое преступление я совершил? - спокойно спросил он.

Полицейские ответили бранью. Отпихнув девочку, двое вытолкнули его через боковую калитку на улицу. Тем временем другие шныряли по дому, рылись в столе Долабеллы и в сундуках. Они сломали замки, вывалили на пол письма и документы, связали в пачки и поставили сургучную печать.

- Не беспокойся, родная, - сказал отец. - Это ошибка. Через час я вернусь.

Садовая калитка закрылась за ним, и Пальма осталась одна.

Отец не вернулся. Он не пришёл через час, не пришёл ни на следующий день, ни через неделю, ни через месяц. Его увезли в другой город, в другую область, чтобы предать военному суду. Ему не разрешали писать письма, и Пальма с матерью узнавали о нём только через друзей или из газет.

У Сильвии Долабеллы было немного денег, на эти деньги они жили. Она продала своё красивое ожерелье, старинное серебряное блюдо и другие ценные вещи, чтобы заплатить защитнику. Но таким заключённым, как Долабелла, не разрешалось иметь своего защитника.

Друзья и соседи не покинули семью Долабеллы в беде.

Однако они опасались открыто выражать сочувствие: они могли навлечь подозрение на себя, к ним тоже могла явиться полиция, им тоже грозил арест.

Галларата - старинный городок, но он утратил значительную часть былой прелести. Однако и сейчас там можно увидеть тихие уголки и дома благородной архитектуры, такие, как дом Долабеллы. А за городом, как и в далёкие времена, тянется пустынная, вольная, необъятная равнина, поросшая вереском. «Бругьера» называют её местные жители, потому что на местном наречии «бруг» значит «вереск». Безмолвного простора Бругьеры не достигают ни зловонные испарения, ни дым фабричных труб, ни выкрики лоточников и суетливых служащих, толпящихся на огромной, окружённой колоннами площади Бролетто. В степи благоухают мускат и тимиан, и слышится только жужжание пчёл да шелест крыльев.

До ареста отца самые счастливые часы безмятежной жизни Пальмы протекали в Бругьере. Отец уходил туда читать книги своих учителей и готовиться к речам, которые вдохновляли на борьбу городских ремесленников - ткачей, прядильщиков, стеклодувов, башмачников, медников. Как и они, он родился в Галларате. Говорил он с ними на их родном языке, и поэтому его речи производили на них особенно глубокое впечатление.

Долабелла был человек очень образованный, но местное наречие с его звучными словами и яркими образами было ему так же дорого, как любому жителю Галлараты, не знающему иного языка. Его обвиняли в том, что он обращался к народу именно на этом языке и требовал, чтобы на нём вели обучение в начальной школе. Это считали одним из самых страшных его преступлений.

Пальма умела читать и писать по-итальянски, но говорила она только на местном наречии, и поэтому её любимая вересковая степь с белыми колокольчиками и медовым запахом была для неё, как и для народа, Бругьерой. За поясом и на груди она всегда носила веточку вереска. В городе эти веточки напоминали ей безбрежное цветущее море, свежий, острый запах, ясный лазурный небосвод, парящих в высоте ястреба и коршуна, жаворонка, гнездящегося в листве, зайчонка, обглодавшего стебли.

Мать Пальмы никогда не ходила в степь. Она была из тех женщин, которым за пределами города всё кажется пустынным, диким. Теперь, когда они остались одни, она запретила девочке ходить в Бругьеру.

- Без папы ты заблудишься в этих ужасных глухих местах, - строго сказала она.

Пальма ответила:

- В самую тёмную ночь я найду дорогу.

- Кто же тебе её покажет, девочка?

- А кто показывает дорогу землеройке или кроту?

Пальма очень тосковала по степи. Она привыкла к вольному, широкому простору, сладким странным запахам. А теперь как раз пора, когда вереск цветёт и все его маленькие колокольчики полны мёду.

Однажды она попросила старого друга отца сводить её в Бругьеру, но он сказал:

- Мама не разрешила тебе. Не надо её огорчать.

И Пальма оставалась в городе. Томительно тянулись долгие дни. От отца не было никаких известий. Полицейские вваливались в дом, когда им вздумается; они перехватывали письма, которые приходили по почте, шарили в шкафах и сундуках.

- Не ради этого мы сражались с миланцами, - шептал старый волонтёр, - а Гарибальди благодарил нас, свой пятый батальон, вон с того балкона на улице Арнелли.

Пальма навсегда запомнила историю тех времён. Её дедушка и два его сына были убиты в бою, и никто не знал, где их могилы.

Когда приходили жандармы, большие печальные глаза девочки следили за ними с таким презрением и ненавистью, что начальник как-то сказал:

- Придушить бы этого проклятого щенка!

Но у них пока ещё не было разрешения убивать детей. Это не помешало начальнику заметить:

- Уничтожаем же мы выводок гадюк, почему нельзя уничтожить отродье социалиста и антимонархиста?

Однажды мать и девочка прочитали в газетах, что Долабелла бежал из миланской тюрьмы. Много месяцев томился он там. То и дело его вызывали на допросы, но всякий раз отводили обратно в камеру, а день суда всё не назначали.

Пальма молчала, только лицо её просияло. А полицейские, усилившие слежку за их домом, говорили друг другу: «Этот зверёныш знает, где скрывается Долабелла».

Но ни Пальма, ни её мать этого не знали. Во мраке ночи, в своей спальне, они боязливо перешёптывались: «Он даст о себе знать. Может быть, мы увидимся с ним. Если он жив, он ни перед чем не остановится, только бы повидать нас».

А Пальма думала: «Если он в самом деле вырвался на свободу, он придёт в Бругьеру». Уж кто-кто, а отец и она знают, как надёжно можно укрыться в вереске. Разве не находили они под торфом и в песчанике старинные подземелья, подвалы разрушенных крепостей, пещеры исчезнувших народов, логовища зверей? Ведь в этой обширной равнине, спрятавшись в вереске, можно издали увидеть приближающегося врага. Конечно, если отец жив, если он на свободе, он обязательно придёт в свою любимую Бругьеру.

Но самое укромное местечко, которое они вместе разыскали,- подземелье давным-давно разрушенной крепости. Оно скрыто под густым вереском, вербейником и плющом. Пальма с отцом расчистили его немного, сделали себе там из дёрна скамейки. В летние дни они проводили в этом подвале самые жаркие часы, потому что солнце, сколько бы ни старалось, не могло проникнуть в его холодный зелёный полумрак. Конечно, отец придёт туда, если он в самом деле бежал из тюрьмы. Ей и в голову не приходило, что он не мог бы пробраться так далеко- его схватили бы по дороге. Она привыкла думать, что отец может творить чудеса.

Пальма была уверена, что отец в Бругьере, и рвалась туда, как дикая птичка, пойманная среди вереска и посаженная в клетку в Галларате.

А однажды ночью испуганная счастливая мать разбудила Пальму и сказала, что он в степи и, если только посчастливится ему, он тайком придёт к ним попрощаться, а потом переберётся через Альпы.

- Пальма, дитя моё, ты только послушай! - чуть дыша прошептала мать. - Здесь был Идаличчьо. Он сказал, что твой папа в Бругьере!

Девочка просияла, но не удивилась. Она не сомневалась, что рано или поздно он придёт туда.

Идаличчьо, старый крестьянин, арендовавший ферму в Гардене, у самого края торфяного поля, поросшего вереском, был человек простой, но с добрым сердцем. Долабеллу он очень любил, хотя всегда предсказывал, что пламенные речи когда-нибудь доведут его до тюрьмы.

- Мы должны помешать отцу прийти сюда, дитя моё,сказала Сильвия Долабелла. - Понимаешь? За домом всё время следят. Его поймают, как птицу в сети.

Она опустила руки на стол и, склонив голову, залилась слезами.

Лицо девочки омрачилось. Конечно, ему нельзя приходить домой. Это больше не его дом. Теперь это мрачное, как тюрьма, место, где то и дело шныряют полицейские, место, откуда навсегда ушла радость.

- Кто-нибудь должен предупредить папу, - сказала она. - Идаличчьо сделает это?

- Нет, - ответила Сильвия сдавленным от слёз голосом. - Этот трус сказал, что принёс весть ради папы и ради нас, но он до смерти боится за себя. Он уехал к своему брату на реку Ольмо. Он чуть не умер от страха, когда в темноте перед ним появился папа.

- А что папа сказал?

- «Передай жене и дочке, что я скрываюсь здесь. Чего бы мне это ни стоило, завтра ночью я приду в Галларату повидаться с ними, а потом я должен перебраться через Альпы».

- Перебраться через Альпы?

- Да, милая. Для него это единственная возможность спасти жизнь. Если он останется здесь, его рано или поздно схватят и опять посадят в тюрьму.

- Понимаю, - сказала девочка.

Гулко падали в саду дождевые капли. Громко тикали стенные часы. Казалось, все звуки, которые обычно наполняют старые дома, влились в тишину, словно живые. Пальма сидела на постели, в её широко раскрытых глазах отражалось глубокое страдание.

- Позволь мне пойти, - промолвила она наконец.

- Тебе? В Бругьеру?

Бедная мать снова зарыдала. Горе совсем придавило её.

- Тише, мама, тебя могут услышать на улице, - сказала Пальма. - Конечно, я пойду. Я знаю Бругьеру, как ты свою скамью в церкви. Папа спрятался в нашем старом подземелье, можешь не сомневаться в этом.

Она добилась своего.

А Сильвия Долабелла думала о дочери, какая она суровая и странная, и сказала ей:

- Ты похожа на маленькую бронзовую статую. Мне делается больно, когда я прижимаю тебя к груди.

Мать с дочерью не спали всю ночь. А вдруг он придёт сегодня, вдруг раздастся стук в ставни, шаги на тротуаре?

Но они слышали только, как стекает вода по трубе в саду, слышали стрекотанье сверчков в артишоках да бой городских часов.

Пальма с нетерпением смотрела в покрасневшие от слёз глаза матери. Девочка была очень бледная, но мужество ей не изменило.

В четыре часа утра она собралась идти на поиски. На ней было длинное платье из домотканого полотна. Чтобы походить на крестьянскую девочку, оставалось только надеть яркий передник, накинуть на голову большой жёлтый платок и обуть деревянные башмаки. С собой она взяла флягу с вином и каравай хлеба. Нетерпеливо вырвалась она из объятий матери и вышла через садовую калитку в переулок. Пальма не плакала; её лицо было мокрым от слёз матери.

Она чувствовала себя счастливой, словно голубь, выпущенный на волю. Она отыщет отца, увидит вереск в цвету!