Читаем Статья о любви онлайн бесплатно

В жизни Алика было три незыблемых закона, прочнее любого уголовного кодекса.

Первый закон: если что-то можно взять силой — это нужно взять силой. Зачем просить, если можно потребовать? Зачем договариваться, если можно прижать к стенке и услышать заветное «ладно, по рукам»? Сила была его родным языком, языком без лишних слов и двусмысленностей.

Второй закон: если сила не срабатывает, значит, не хватило денег. Деньги были универсальным переводчиком на все остальные языки мира. Они переводили «нет» в «да», «ненавижу» в «терплю», а «убирайся» в «проходи, присаживайся, будем дружить». Пачка хрустящих купюр решала вопросы быстрее, чем самый изощренный аргумент.

Третий закон: женщины — это красивое, приятное и временное дополнение к первым двум законам. Они вешались на шею, заглядывали в глаза, терпели его характер и сидели на том самом кожаном диване в его кабинете над автомойкой, пока он решал «важные дела». Они были как дорогие часы на стене — показатель статуса, не более того. Он не ухаживал. Он появлялся. И этого обычно было достаточно.

Эти законы были для него таким же фундаментом мироздания, как закон всемирного тяготения. Брось яблоко — оно упадет. Покажи пачку денег — получишь результат. Появись рядом с женщиной — она растает.

До того самого дня.

До того дня, когда он, Альберт «Алик» Крутов, 37 лет от роду, человек, которого боялись владельцы полуночных клубов и уважали поставщики ненастоящего капучино, чье слово на рынке недвижимости значило больше, чем подпись нотариуса, встал посреди шикарной юридической конторы, пахнущей деньгами и страхом, и ощутил себя абсолютно голым.

Не перед следователем с погонами. Не перед конкурентом с обрезом. Перед ней.

Перед женщиной в темно-синем платье, которая посмотрела на него не взглядом добычи, оценивающей хищника. Не взглядом бухгалтера, подсчитывающего потенциальный доход. Она посмотрела на него так, как смотрят на неудачно поставленный предмет мебели, о который постоянно спотыкаются.

И в этот миг его личный уголовный кодекс дал сбой. Трехсотый пункт, статья «Любовь». Дело, которое ему предстояло вести без малейшего представления о доказательствах, свидетелях и, что хуже всего, — без понятия, кто в этом зале суда является судьей, а кто — подсудимым.

Вся его жизнь делилась на «до» и «после». До — это были разборки в гаражах и простые правила. После — началась эпоха растерянности, учебников по этикету, сожженных на сковородке уток и абсолютной, всепоглощающей паники при виде единственного существа на планете, которое было ему…

Не по зубам.

Воздух в приемной пахло деньгами. Не теми пахучими, хрустящими купюрами из-под банковских лент, которыми Алик расплачивался в детстве за мороженое в парке Горького. Нет. Здесь пахло деньгами тихими, стерильными, вшитыми в дорогую шерсть итальянских ковров, впыленными в стены цвета бежевого молчания и втертыми в глянец идеально круглого стола из красного дерева, за которым сидела девушка с настолько неестественно гладким лбом, что казалось, она вот-вот лопнет от внутреннего напряжения, как переспелый помидор.

— Меня зовут Анастасия, я ассистент партнера. Господин Смирнов будет к вам через пятнадцать минут. Не желаете ли кофе? — выдавила она, глядя куда-то в район его галстука, словно боялась, что, если встретится с ним глазами, ее гладкий лоб тут же покроется паутиной морщин.

Алик лениво потянулся, заведя руки за голову. Его мышцы приятно ныли после утренней тренировки, а малиновый пиджак от Brioni мягко потрескивал по швам. Он поймал себя на том, что рассматривает собственную туфлю — черный лак Gucci, в котором, как в глянцевом озере, отражалась потолочная люстра в виде спутника.

«Кофе, — усмехнулся он про себя. — Тут за десять штук зеленых в час аренду берут, а они кофе предлагают. Как в столовке».

— Эспрессо. Двойной. Без сахара. И чтобы не из капсулы этой вашей долбанной, — буркнул он, наблюдая, как ассистентка вздрагивает и замирает над планшетом, будто он не про кофе, а про гранату попросил.

Рядом, у двери, как два уставших от долгой дороги медведя, замерли Гриша и Серый. Гриша, его правая рука, угрюмо изучал огнетушитель в нише, явно прикидывая, как его можно использовать не по назначению. Серый, поменьше и поюрче, нервно перебирал пальцами, привыкшими к более ощутимым предметам, чем воздух в этой стерильной коробке.

Алик чувствовал себя рыбой, выброшенной на берег из мутной, но живой воды его родного офиса — помещения над автомойкой, где пахло резиной, сигаретным дымом и влажными деньгами, где постоянно звенел телефон, ругались мужики и гремел старый чайник. Здесь же было тихо. Так тихо, что слышалось, как где-то за стеной жужжит принтер, печатая очередной километр юридической белиберды для какого-нибудь олигарха.

Они ждали того самого Смирнова, партнера фирмы. Его бизнес-партнер, глупый как пробка, влез в какую-то авантюру с недвижимостью и теперь был должен Смирнову за «юридическое сопровождение» сумму с шестью нулями. Смирнов, вместо того чтобы позвонить Алику и решить все по-хорошему, как делалось последние пятнадцать лет, начал давить — звонить, угрожать, намекать на какие-то последствия. Это было неуважение. Алик терпеть не мог, когда его не уважали. Он приехал лично, чтобы это уважение вернуть. Вручить конверт с пачкой евро и посмотреть, как умный юрист с Harvard Business Review на столе станет вдруг очень сговорчивым и почтительным.

Дверь вглубь офиса открылась, и вышел молодой человек в очках и с идеально уложенной челкой.

— Господин Смирнов примет вас сейчас, — сказал он, и Алику снова показалось, что он слышит не голос, а шелест стодолларовых купюр.

Алик лениво поднялся, поправил пиджак. Гриша и Серый инстинктивно выпрямились, приняв свои коронные позы «охранников-невидимок», которые на самом деле кричали «мы тут самые главные после нашего шефа».

И в этот момент вошла она.

Дверь из коридора открылась, пропуская сначала струю свежего воздуха, пахнущего городом, холодным кофе и чем-то еще… неуловимым. Цитрусовым? А потом вошла она.

Алик замер на полпути к двери в кабинет Смирнова.

Это была не ассистентка. И не курьер. Она несла под мышкой кожаную папку, потрепанную и явно любимую, в отличие от глянцевых папок ассистентки. На ней был не строгий костюм-тройка, а темно-синее платье-футляр, подчеркивающее стройную, но не худосочную фигуру. Волосы, цвета спелой пшеницы, были собраны в небрежный, но идеальный узел на затылке, от которого так и веяло спокойной, уверенной силой. Ей было за тридцать, это читалось во всем — в глазах, в осанке, в том, как она держала папку. Но в этом не было ни капли усталости или увядания. Была… выдержка. Как у дорогого коньяка.

Она шла, не глядя по сторонам, уткнувшись в бумаги в папке, на ходу поправляя очки в тонкой металлической оправе, съехавшие на кончик носа.

И вот тут Гриша, желая, видимо, обозначить присутствие босса и придать событию веса, сделал шаг вперед, перегородив ей дорогу к стойке администратора своим двухметровым, стодвадцатикилограммовым телом.

— Подождите, — буркнул он своим низким, похожим на скрежет камней, басом.

Она подняла глаза.

Алик увидел, что они серые. Чистого, холодного зимнего утра цвета. И в них не было ни капли страха. Ни капли смущения. Была лишь легкая, мгновенная деловая досада, как если бы на пути к принтеру ей встретился не вовремя поставленный стул.

— Вы перекрываете проход, — сказала она. Голос был ровным, спокойным, без тени подобострастия. Констатация факта. — И нарушаете правила офиса. Проходы должны быть свободны согласно противопожарному регламенту.

Гриша опешил. Он привык, что от его баса и размера люди либо шарахаются, либо начинают заискивать. Здесь же был третий, совершенно немыслимый вариант — его просто… проигнорировали как досадную помеху. Он растерянно посмотрел на Алика.

А Алик не мог оторвать от нее взгляда. Внутри у него вдруг заиграла музыка. Не та, что крутят в его клубах — тяжелый московский рэп. А та, что гремела из всех окон в его детстве — латина «Маргарита». Где-то глубоко в подсознании зазвучали маракасы и томный голос: «Маргари-и-ита, ты меня не люби-и-ишь…» Он даже головой качнул в такт несуществующему ритму.

Она, не дождавшись реакции Гриши, просто обошла его, как обходят неудачно поставленный цветочный горшок, и подошла к стойке.

— Настя, добрый день. Документы по делу «Северный ветер». Все подписано, нужно отсканировать и отправить клиенту до конца дня.

— Елена Сергеевна, конечно, я… — засуетилась ассистентка, сгребая папку.

Елена Сергеевна. Имя ударило Алика прямо в солнечное сплетение. Простое. Твердое. Как камень. Елена. Не Лена, не Алена. Елена.

Он наблюдал, как она повернулась к нему. Вернее, даже не к нему, а в его сторону. Ее взгляд скользнул по его малиновому пиджаку, задержался на лице на долю секунды — без оценки, без интереса, просто фиксация объекта в пространстве — и тут же ушел в сторону.

И в эту долю секунды с Аликом случилось странное. Весь его организм, годами настроенный на агрессию, на доминирование, на «решание вопросов», дал сбой. Мозг, обычно выдававший лишь два варианта реакции — «наехать» или «проигнорировать», — вдруг предложил третий, абсолютно абсурдный. Он захотел… поправить галстук. И втянуть живот. И сразу же спросить у Гриши: «Я нормально выгляжу? А? Нормально?»

Адреналин, который должен был бы выброситься в кровь перед «разборкой», выбросился сейчас. Но он был другого свойства. Он не злил, не заставлял сжимать кулаки. Он заставлял сердце биться часто-часто, как у воробья, застрявшего в ладонях. В висках застучало. «Обалдеть, — пронеслось в голове у Алика. — Щас инфаркт схвачу. В дорогущей итальянской рубашке. Непорядок».

— Елена Сергеевна, — вдруг выдавил он, и собственный голос показался ему каким-то сиплым, чужим.

Она снова посмотрела на него. Теперь уже с легким, едва уловимым вопросом во взгляде.

— А… вас к Смирнову? — спросил он, чувствуя себя полнейшим идиотом. Конечно, она не к Смирнову, она к стойке с документами подошла.

— Нет, — ответила она просто. И после секундной паузы, словно из вежливости, добавила: — Я работаю в другом отделе. Гражданское право.

— А… — Алик кивнул, будто это была очень важная информация. Его внутренний голос, обычно такой бойкий, орал на него: «Ты че несешь, дебил?! Гражданское право! Спросил бы, замужем она!» Но язык был парализован.

Она кивнула вежливо-отстраненно и пошла прочь. Ее каблуки мерно стучали по паркету, отбивая ритм, под который его сердце пыталось бешено подстроиться.

Он провожал ее взглядом, пока дверь не закрылась за ней.

Воздух снова застыл. Тишина оглушала. Гриша с Серым переглядывались, не понимая, что происходит. Ассистентка замерла с папкой в руках, боясь пошевелиться.

Из-за двери кабинета вышел наконец сам Смирнов — седой, подтянутый, в идеальном костюме и с натренированной улыбкой дипломата.

— Альберт, прошу прощения за задержку! Заходите, — он широким жестом пригласил в кабинет.

Алик медленно повернулся к нему. Внутри все еще бушевал ураган. В ушах все еще играла «Маргарита». Он посмотрел на Смирнова, на его дорогой кабинет, на конверт с евро в кармане Гриши. Вся эта «разборка», вся эта возня с долгами и демонстрацией силы вдруг показалась ему невероятно мелкой, глупой и пошлой. Детской игрой в песочнице, где он пытался быть королем замка из грязи.

Он ткнул пальцем в сторону закрывшейся двери.

— Это кто? — спросил он Смирнова, и в его голосе не было ни угрозы, ни давления. Был лишь неподдельный, животный интерес.

Смирнов смущенно улыбнулся.

— Это? Это Елена, наш юрист. Почему вы спрашиваете? Она что-то сделала?

Алик медленно выдохнул. Он посмотрел на конверт в руках Гриши, потом на Смирнова, потом снова в ту сторону, где только что была Она.

— Нет, — сказал Алик, и в его голове уже созревал новый, совершенно гениальный и безумный план. — Она ничего не сделала. Но щас сделает.

Он развернулся и пошел к выходу.

— Куда? Альберт? А насчет долга?.. — растерянно пробормотал Смирнов.

— Спиши ему долг, — бросил через плечо Алик. — Сочтемся.

Он вышел в коридор, оставив в приемной трех обалдевших мужчин и одну перепуганную ассистентку. Он не знал, как ухаживать. Он не знал, с чего начать. Он знал только одно: эта женщина, Елена Сергеевна, гражданский юрист, была ему не по зубам.

И это делало ее единственной вещью на свете, которую он захотел по-настоящему.

Лексикон Алика не изобиловал словом «метафизический». Если бы его спросили, что это значит, он бы, нахмурившись, предположил, что-то про физкультуру или, в крайнем случае, про физику. Но именно это слово, сам того не зная, лучше всего описывало его текущее состояние.

Он чувствовал себя так, будто его лишили козырей, туза с рукава и даже крапленых карт, оставив одного за зеленым сукном с дырявой колодой и требованием сыграть в покер на достоинство. А достоинства, как ему вдруг с ужасом показалось, и не было. Вернее, оно было, но какое-то не то. Неправильное. Не для этой игры.

Его кабинет над автомойкой «Хромой конь» был его крепостью, его берлогой, его командным центром. Здесь все было знакомо, предсказуемо и подчинено ему. Стеклянный стол с неизменными пятнами от кружек. Громоздкий кожаный диван, на котором успело поспать пол-Москвы. Стена с дорогими, но безвкусными часами, которые он коллекционировал, потому что так было положено. И запах. Священная смесь ароматов свежесваренного кофе, автомобильной химии, дорогого парфюма и легкого, едва уловимого страха, который всегда витал в воздухе, когда здесь был он.

Обычно этот запах бодрил его, как стопка дорогого виски. Сегодня он казался ему затхлым и пошлым.

Алик метался по кабинету, его малиновый пиджак, сброшенный на спинку кресла, лежал как яркое, укоряющее пятно. Он чувствовал себя голым. Уязвимым. И это после одной лишь встречи с женщиной, которая даже не запомнила его лица!

— Гриша! — рявкнул он, останавливаясь посреди комнаты и упираясь кулаками в стеклянную столешницу.

Дверь мгновенно распахнулась, впуская его верного оруженосца. Гриша вошел, огляделся, как бык перед корридой, оценивая обстановку на предмет угроз.

— Шеф? Че там было у юристов? Разобрались? — спросил он, понизив голос до конспиративного шепота. — Смирнов понял все? Надо еще к нему заехать, постучать по столу, чтоб неповадно было?

Алик махнул рукой, будто отмахиваясь от надоедливой мухи.

— Забей. Неважно. Есть дело поважнее.

Гриша насторожился. Его мозг, работавший в двух режимах — «бить» и «охранять» — начал лихорадочно перебирать варианты. Кого надо «наехать»? На какой склад? Кого «прижать»?

— Кого? — спросил он лаконично.

— Ту… женщину. Юриста. Которая там была, — Алик не смог назвать ее по имени вслух. Оно казалось ему слишком священным, слишком хрупким для этого прокуренного кабинета.

Гриша поморщил лоб, заставляя извилины шевелиться.