Читаем Статьи о Довлатове онлайн бесплатно

Русский борец с коммунизмом в веке XX так сцепился со своим противником, что стал слепком с него. Неизвестный автор

Александр Генис пишет с блеском. Каждая его фраза таит либо изящный парадокс, либо неожиданный ход, либо зeрнышко иронии, либо точную метафору. И сам предмет рассказа предстаeт перед читателем высвеченным с разных сторон яркими софитами авторской памяти и воображения. Андрей Синявский написал "Прогулки с Пушкиным". Александр Генис написал свои "Прогулки с Довлатовым", в которых с искренним увлечением воссоздал того Довлатова, которого он знал и любил. Здесь и там раздаются хвалебные отзывы об этой книге — и они вполне заслужены. Однако в любой книге есть ещe один персонаж — сам автор. Который порой даже претендует на главную роль. "Я… пишу, рассчитывая поговорить о себе", — сознаeтся Генис уже на первых страницах книги "Довлатов и окрестности". И вот этот второй персонаж представляет собой явление настолько своеобразное, что о нeм хочется поговорить подробнее.

Давно было замечено, что Генис пишет по сути не критические статьи, а рассказы. Только в этих рассказах действуют не обычные люди, а разные литературные произведения, писатели и поэты, их герои, литературные приeмы, а главное — выбираемые ими слова. "Филологический роман" — таков подзаголовок книги "Довлатов и окрестности". И этим подзаголовком автор как бы снимает с себя литературоведческую маску и даeт нам разрешение говорить о нeм как о писателе. Чем мы и воспользуемся.

Писательский талант Гениса несомненен. Яркость стиля, непредсказуемость сюжетных ходов, парадоксальность взгляда на описываемый предмет — всe это делает чтение его книг занятием увлекательным. Но Генис обладает ещe одним качеством, в наше время почти забытым. Он писатель глубоко идейный.

В течение вот уже почти двадцати лет он хранит верность главным идеям своей юности и проводит их во всех своих произведениях.

Борьба с религией может наполнить человека глубокой верой в спасительную истинность атеизма. Борьба с любой идеологией переросла у Гениса в страстную веру в спасительную подлинность безыдейности.

И подтверждения этой веры он ищет неутомимо в любом жизненном явлении, в творчестве любого писателя, в философских системах, в мифах и преданиях. Уже в ранних книгах, написанных совместно с Петром Вайлем, эта тема звучала настойчивой нотой. "Игра вместо борьбы, вымысел вместо правды, ритм вместо смысла, полив вместо прозы…" — призывали они в своих "Литературных мечтаниях" в начале 80-х. А как остроумно были высмеяны в их статье "Торжество Недоросля" носители идейно-моральных начал — Стародум, Правдин, Милон, обрушившиеся со своими безжалостными требованиями просвещения на простых и нормальных людей — Простаковых и Скотининых. Рисуя советские 60-е, они превозносят элементы богемной жизни, возникшие в эти годы: "Признавая существенными только художественные абстракции, будучи принципиально аморфной, богема оказалась наименее уязвимым идеологическим образованием".

Но в книге "Довлатов и окрестности" идейная борьба за полную безыдейность творчества и жизни вырастает в главную тему, главную сверхзадачу всего труда. Абсурд и хаос — доминирующие компоненты мироздания, поэтому все попытки противостоять им, вносить в мироздание какую-то упорядоченность — губительны, а все попытки отстаивать их и творчески воссоздавать — спасительны и похвальны. "Разгильдяйство, лень, пьянство — разрушительны, а значит, спасительны, ибо, истребив пороки, мы остаeмся наедине с добродетелями, от которых уже не приходится ждать пощады". Причeм тема эта варьируется на все лады, в бесконечно разнообразных ракурсах, но всегда сохраняя свой главный прицел: против иерархии ценностей.

Ибо откуда вырастает любая идейность? Она вырастает из ложного представления людей о том, что нечто или некто может быть лучше, выше, красивее, значительнее другого. И вот с этим-то всеобщим заблуждением и нужно вести решительную борьбу.

История политического мышления до XIХ века представляет собой противоборство различных идей по поводу наилучшего устройства государственного порядка. Призывы же к полному устранению государства и собственности оставались в сфере утопических чаяний и религиозных упований. Лишь в XIX веке эти радикальные идеи были превращены в политическую программу и стали знаменем могучего движения анархистов-социалистов всех мастей. Неравенство любого сорта было объявлено главным злом, подлежащим уничтожению. Неравенство имущественное, сословное, административное, расовое — вот тот дракон, который держал в плену страждущее человечество, против которого выходили на бой сотни тысяч юных борцов, не жалевших ни своих, ни чужих жизней.

Призыв Гениса не менее радикален. Он не пытается противопоставить ложной шкале ценностей какую-то новую шкалу, которую он считал бы истинной. Он призывает уничтожить всякую шкалу. Абсурд и хаос уравнивают всех людей, все их слова и поступки, и несут блаженство освобождения от страданий стыда, несовершенства, слабости, греховности. То есть способствуют достижению счастья всего человечества, имя которому на самом деле не коммунизм, а БЕСПЕЧНОСТЬ! И ради достижения этой великой цели все средства могут быть хороши.

Беспечность, беззаботность упоминаются в книге многократно, и всегда — с нежностью. "Мы [газета "Новый американец"] стали беззаботной и беспартийной фракцией изнывающей от официоза эмиграции". "Ненадолго отделавшись от ответственности, литература вздохнула с облегчением". Описывая встречу нового 1972 года в пожарном депо Рижского завода микроавтобусов, Генис пишет: "Мои сотрудники напоминали персонажей театра абсурда… Всех их объединял безусловный алкоголизм и абсолютная удовлетворeнность своим положением. Попав на дно, они избавились от страха и надежд и казались самыми счастливыми людьми в нашем городе". Апология выпивки окрашена у Гениса философско-поэтическими интонациями. "Водка выносит нас за границы жизнеподобия в мир, отменяющий привычные представления о времени, пространстве и иерархии вещей в природе" (курсив мой. — И. Е.). "Реальность есть иллюзия, вызванная недостатком алкоголя в крови", — цитирует Генис понравившуюся ему шутку.

В молодые годы Вайль и Генис были весьма увлечены рассказами тоже молодого тогда Валерия Попова. Его душевный настрой был им очень близок. Устами своих героев (а порой и прямо, в застольных разговорах) Попов объяснял свою жизненную позицию примерно так: "Несчастья в нашей жизни неизбежны. Увернуться от них невозможно. Но можно найти такой взгляд на них, при котором они перестанут казаться несчастьями. Этот талантливый, небанальный взгляд должен создать вокруг человека некую защитную атмосферу, в которой несчастья будут сгорать, как метеоры, не долетающие до земли". Даже названия произведений Попова подчeркивали эту установку на беззаботность — "Жизнь удалась", "Нормальный ход". А если попадались озабоченные герои, они всегда были неприятны и смешны ("Он любил резать правду-матку в глаза, но не знал еe и поэтому угрюмо молчал"). "Герой, посланный рукой автора, — писали о Попове молодые критики, — мячиком скачет, на неуловимый миг касаясь того Нечто, и снова назад — в быт, в работу, в семью, в жизнь. Прыг-скок, прыг-скок". То есть мы видим, что эта игра в пятнашки с тягостной трезвой реальностью, это беззаботное "прыг-скок" манило авторов уже очень рано. И вот после долгого пути Генис нашeл, что абсурд есть наилучший способ бегства от неe — спасительный и доступный любому человеку.

До тех пор пока человек живeт в плену той или иной шкалы ценностей, он обречeн на страдания. Он воображает, что правильное утверждение лучше неправильного, и страдает, когда говорит что-то ошибочное. Он воображает, что красота и изящество лучше уродства и грубости, и страдает от несовершенства собственных слов, облика, творений. Он думает, что достойный поступок лучше недостойного, и страдает, когда обстоятельства и собственная слабость вынуждают его к какой-нибудь гнусности. И ещe у него есть смутная идея, будто где-то высоко-высоко существует некий Судия всего. Который может в любой момент вынести окончательный приговор всей его жизни, — это последнее заблуждение чревато уже такими массовыми муками всего человечества, что они растянулись на тысячелетия и конца им не видно. И от всех этих немыслимых страданий можно избавиться так просто: нужно только отказаться от всяких шкал "лучше-хуже", от всякого логического, эстетического, морального, религиозного неравенства, и с доверием отдаться спасительному абсурду и хаосу, благодетельную роль которых с таким мастерством и изяществом проповедует Александр Генис.

Генис был хорошим студентом советского университета, мечтал попасть в аспирантуру и, если бы это удалось, скорее всего, стал бы кандидатом и доктором советских литературоведческих наук. Возможно, этот отпечаток советской идеологической машины врезался в его сознание так глубоко, что, вырвавшись из-под еe давления, он начал выстраивать свою идеологию безыдейности по тем же канонам, по которым работала коммунистическая пропаганда идейности. Стоит только подменить несколько ключевых слов и тезисов, и зеркально-перевeрнутые совпадения посыпятся с пародийным изобилием.

Коммунистическая идейность (далее КИ): Миром правят непреложные законы физического развития, и задача человека — познать эти законы и поставить их на службу себе, то есть достижению главной цели — построению коммунизма на земном шаре.

Генисовская безыдейность (далее ГБ): Миром правят абсурд и хаос, и задача человека — приобщиться к ним путeм художественной интуиции и использовать в достижении своей главной цели — полной беспечности.

КИ: Главное зло — разделение людей по шкале неравенства, поэтому уничтожение этой шкалы является необходимым условием избавления от страданий.

ГБ: Главное зло — существование шкалы ценностей, которая порождает всевозможные виды духовного неравенства между людьми; если еe не уничтожить, страданиям не будет конца.

КИ: Передовая часть человечества — беднота, пролетариат, потому что они по самому своему положению раньше других освободились от бремени собственности. Рахметов и Павел Власов — вот примеры для подражания.

ГБ: Передовая часть человечества — духовная беднота, разгильдяи, пьяницы, юродивые, "Иваны-дураки", потому что они первыми сумели отказаться от бремени оценочных категорий. Митрофанушка Простаков и Веничка Ерофеев — вот главные герои, провозвестники счастливого будущего.

КИ: При оценке прошлого и настоящего существует единственный критерий: всe, что способствует победе революции, — хорошо, похвально, желательно; всe, что тормозит революционный процесс, — плохо.

ГБ: При оценке прошлого и настоящего существует единственный критерий: всe, что несeт в себе начало абсурда, — прекрасно и похвально; всe, что цепляется за какую бы то ни было осмысленность и упорядоченность, — плохо.

Единственное, в чeм неравенство признаeтся и допускается, — это талант. Но и про него сказано, что "он слеп, глух и необъясним, как желание".

В советской школе нас учили, что ценность русской классической литературы состоит в том, что она способствовала освобождению народа, приближала революцию. В своe время Вайль и Генис взяли советский школьный учебник литературы и переписали его по-своему. В их интерпретации ценность русских писателей определялась тем, сколько абсурда и хаоса они вносили в своe творчество. "Божественная бессмыслица — важнейший элемент ["Войны и мира"], - писали они. — …Толстой сумел не просто воспроизвести нормальную — то есть несвязную и нелогичную — человеческую речь, но и представить обессмысленными трагические и судьбоносные события". Главное и лучшее в "Войне и мире" — тот момент, когда Наташа входит и говорит без всякой связи с чем бы то ни было слово "Мадагаскар". "Раскольников читает газету в трактире: "Излер — Излер — Ацтеки — Ацтеки — Излер — Бартола". Бессмысленность текста — это образ разъятой вселенной". Конечно, абсурд, хаос и бессмыслица неизбежно присутствуют в жизни людей, а потому неизбежно попадают в литературу в том случае, если она делает своим предметом жизнь человека. Отыскивать элементы абсурда в произведениях значительных писателей — такое же увлекательное и гарантированно успешное занятие, как собирать цветы в летнем лесу: всегда хоть какой-нибудь милый букетик непременно соберешь. В этом занятии нет ничего предосудительного — если только не пытаться выдавать собранный букетик абсурда за весь лес или за главную его суть.

В книге "Довлатов и окрестности" Генис предаeтся охоте за цветами бессмыслицы с юношеской увлечeнностью. Конечно, Джойс, Беккет и Кафка представляют в этом плане наилучшие возможности — их объявить полными абсурдистами так же легко, как Герцена, Некрасова, Салтыкова-Щедрина — зачислить в большевики. У Пушкина тоже Генис находит столь дорогое ему "олимпийское равнодушие… способность подняться над антагонизмом добра и зла", находит "мир шарообразный, как глобус, не расчленeнный плоским моральным суждением". Хемингуэй сильно сопротивляется, но и у него есть что-то "хорошее", а именно — "дырки в повествовании". Даже у такого поэта, как Кавафис, насквозь пронизанного чувством внутренней связи исторических эпох, Генису удаeтся отыскать апологию бессмыслицы мировой истории. "[У Кавафиса прошлое] так же полно ошибок, глупостей и случайностей, как и настоящее… Он дискредитирует Историю, как нечто такое, что поддаeтся связному пересказу". (Это Кавафис-то, у которого каждый достойный человек каждый день безнадeжно и мужественно защищает свои Фермопилы!). Но и Кавафис нужен автору лишь для того, чтобы ещe раз выделить доминанту безыдейности и хаоса у Довлатова. "Крайне оригинальную точку зрения Кавафиса на мир разделяет выросшее на обочине поколение, голосом которого говорил Довлатов". (Хороша, кстати, "крайняя оригинальность", которую разделяет целое поколение.)

"Довлатов показал, что абсурдна не советская жизнь, а любая жизнь". "Будучи главным возмутителем покоя, Сергей прекрасно сознавал хрупкость всякой разумно организованной жизни". "Довлатов сказал то, о чeм все уже знали: идеи, на которой стояла страна, больше не существует. К этому он добавил кое-что ещe: никакой другой идеи тоже нет, потому что идей нет вовсе".