Читаем Старый, но крепкий 12 онлайн бесплатно

Руд влетел в кабинет неуклюже, как разогнавшаяся телега.

Люциун дернулся назад вместе с креслом, ножки которого с мерзким скрипом проехали по полу. Управляющий едва не опрокинулся.

Уоррен успел сделать только одно движение — короткий полшага в сторону, чтобы не оказаться рядом с идиотом, которого сам же привел к чужому кабинету.

На ладонях Руда полыхала огненная техника.

Пламя было жирным и чадным, как напалм. Разогнанный стимулятором организм не контролировал технику полностью, и я даже удивился, что рукава телохранителя до сих пор не занялись от его собственного огня: пламя уже лизало ткань у запястий, жгло воздух вокруг пальцев и оставляло на коже красные пятна, которые завтра (если Руд доживет до завтра) превратятся в болезненные волдыри.

Телохранитель увидел меня и оскалился.

Мне не нужно было, чтобы этот идиот поджег бумаги или навредил кому-то, поэтому я перестал сдерживаться.

Аура рухнула ему на плечи, накрыла тяжестью моей воли. Огонь на ладонях Руда вспыхнул ярче. Стимулятор в крови орал идиоту в ухо: «Бей! Жги! Не думай, дави!». Пламя дернулось было вверх по рукавам, затрещала ткань, и на мгновение в кабинете стало жарко, будто кто-то распахнул печную дверцу.

Но на плечи Руду давила моя воля.

Между нами оставалось шага четыре. Руд сделал первый, и его нога подломилась. Мужчина рухнул на одно колено, ударившись о доски с такой силой, что на столе задрожала чернильница, а управляющий втянул голову в плечи.

Пламя на руках распалось клочьями. Оно еще пыталось держаться, шипело, дергалось, цеплялось за ладони, но техника, лишенная нормальной воли, быстро превращалась в бессмысленный жар. Ладони Руда шлепнулись по полу и оставили на досках черные выжженные следы, две уродливые пятерни, которые потом придется вырезать, зачищать или прикрывать ковром, если Люциун решит сэкономить на ремонте.

Громила захрипел. Глаза у него выпучились, губы дернулись, по шее вздулись жилы, и он держался одной только упрямой животной силой, пытаясь остаться хотя бы на четвереньках. Наверное, в этот миг до него все же дошло, что вся его злость, все его мышцы и техники стали бесполезнее ножа в руках утопающего. А человек, на которого он бросался, даже не встал с кресла.

Потом Руд вырубился: рухнул лицом в пол. Коротко и неприятно хрустнули хрящи носа.

Второй телохранитель тем временем остался в коридоре. Воздух вокруг него закручивался холодным потоком, сплетаясь в тончайшие ледяные иглы, которые висели вокруг плеч и рук, не двигаясь вперед. Возможно, он не собирался пускать их в дело первым. Возможно, просто готовился защитить своего нанимателя, если я решу катком пройтись по Уоррену после Руда. Возможно, он был достаточно умен, чтобы понять, что нападать в таком положении — хороший шанс умереть на пороге.

Но один телохранитель уже оказался идиотом, и мне совсем не хотелось проверять, насколько умен и осторожен второй.

Ледяные иглы осыпались на пол коридора тонким звоном, будто кто-то рассыпал по ступеням горсть стеклянных шпилек. Моя Ци была плотнее, тяжелее и глубже, она смяла волю телохранителя, как мокрый картон, не ломая тело и не выжигая каналы, но отбирая у него саму возможность удерживать технику.

Он сопротивлялся дольше. Прижался плечом к косяку, чтобы устоять на ногах и даже попытался вытащить из ножен короткий клинок, закрепленный у бедра. Пальцы на рукояти побелели, мышцы предплечья напряглись, и клинок вышел на треть, показав узкую полоску тусклой стали.

Потом пальцы разжались.

Телохранитель оседал медленно, упрямо, до последнего пытаясь удержаться на ногах, и на миг я даже изумленно подумал, что он все-таки выдержит. Но потом глаза у него закатились и он завалился набок.

В кабинете стало тихо. Снаружи тоже никто не кричал, не бежал наверх и не звал стражу. Разве что Руд тяжело сопел разбитым носом, и каждый вдох выходил влажным, с легким бульканьем.

Уоррен стоял рядом с креслом. С начала всей этой короткой схватки он не двинулся, если не считать того самого полшага, которым ушел с линии рывка собственного телохранителя. Его глаза неотрывно смотрели на меня. Он не испугался так, как испугался Люциун (управляющий побледнел окончательно и теперь полулежал в кресле, будто в любой момент готовился сползти под стол и переждать окончание этой истории там).

Уоррен не выглядел сломленным, но по тому, как чудовищно он был напряжен, по тому, как лежали плечи, как застыла левая рука, как правая зависла над рукоятью сабли, я понимал: стоит мне хоть немного надавить на него аурой, он тут же атакует.

Я же во время этой короткой… нет, даже не схватки, скорее противостояния, — даже не встал с кресла. Да и смысла в этом было мало. По кабинету расставлены печати для телепортации: я могу переместиться в любой угол кабинета быстрее, чем встану.

— Я мог сам, — глухо сказал визитер. В голосе больше не осталось прежней вежливости, только злость. На Руда, который сорвался и испортил переговоры, на меня, потому что я вырубил его людей до оскорбления легко. На себя, потому что он понял, что ошибся еще придя сюда и теперь придется расплачиваться.

— Но ведь это не так, — столь же мягко сказал я. — Если бы могли — сделали.

Уоррен дернул щекой.

— Ваш человек рвался с огненной техникой в помещение, где лежат важные документы филиала. Кстати, мебель сюда я выбирал лично.

Люциун нервно хрюкнул. Звук вышел неуместным и жалким.

Теперь можно было прогнуть Уоррена на какие-то условия и обязательства. Попытка атаковать практика (причем провалившаяся попытка) — это серьезный «косяк», как говорили в неких не слишком высоких кругах моего прошлого мира. Можно было обговорить оплату золотом, информацией или услугами.

Но золото мне не требовалось, информация могла оказаться лживой, а услуги от Уоррена мне не пригодятся. Нет, если бы у меня были подвязки среди городского криминала, к которому и относился этот товарищ, я мог бы еще что-то придумать и верить, что мои условия не истают, как дым, едва Уоррен выйдет из кабинета. Но ставя условия, я мог полагаться только на его (ха-ха) честь и честность.

— Знаете, — сказал я, глядя на Уоррена, — я все-таки решил, что стоит продолжить более простым способом.

Возможно, он знал или догадывался про кражу памяти. А возможно, чутьем понял, что моя фраза не несет ему ничего хорошего.

Сабля вышла из ножен мгновенно, и я увидел не холеного посредника, не скучающего переговорщика. На меня прыгнул мастер-боец. Все лишнее в нем исчезло, оставив только ловкость, скорость и отточенную годами привычку бить в цель.

Клинок был нацелен мне в грудь. Даже если бы я прямо сейчас начал давить аурой, даже если бы успел вывести его из строя, инерция сделала бы свое дело, и удар я все-таки получил бы. Не смертельный, скорее всего — сабля все-таки не артефактная. Но получать саблю в грудь ради проверки мне не хотелось.

Летящий ко мне Уоррен замедлялся, замедлялся и замедлялся. Наконец уже он двигался не быстрее мухи в плашке с вареньем.

Кража памяти еще не давала сбоев: стоило поймать взгляд человека и задействовать «бонус», и он уже не мог сорваться с крючка.

Память Уоррена оказалась похожа на нарезку из черно-белого кино про ковбоев, хотя ни ковбоев, ни кино в этом мире, разумеется, не было.

В воспоминаниях было много тренировок, грязных переулков, кабацких драк, чужих лиц, которые он бил лично или приказывал бить другим, постоянно требуя долг, товар, услугу или подпись. Было много запахов и вкуса дешевого пива, кислой похлебки, потных комнат, влажных подвалов и совсем немного дорогого вина, которое пришло в его жизнь заметно позже, уже в последние годы.

Почти во всех воспоминаниях присутствовала сабля. Уоррен занимался с ней каждый день: утром, вечером, в маленьком дворике за домом, в пустом складе, в тренировочном зале с треснутыми зеркалами, на мокрой мостовой, где скользили подошвы. Один, с телохранителями, с сухим старичком-учителем, которого называл не иначе как «Чертежник». Он оттачивал одни и те же движения до скучной точности, пока правильные удары не доходили до рефлексов. Немудрено, что умение биться саблей у него было не ниже сорока пунктов. Увы, но мне оно не было нужно.

Как не нужны были все его тайны, любовницы, старые драки, спрятанные деньги, подельники, которых он сдавал стражникам, и стражники, которых сдавал подельникам.

Я рассматривал последние пять лет. Искал все, что касалось филиалов в Циншуе и Вейдаде. Искал упоминания Люциуна, зельеварни. Рассматривал поставщиков, погромы. Пытался найти чужие руки, подталкивающие мои дела к краю.

Меня не удивило, что для Уоррена мой филиал был лишь одним из многих проектов, потому что если бы визитер посвятил все пять лет только этой работе, он давно добился бы успеха.

Вот он, момент, когда Уоррен впервые узнал о теневой схеме Люциуна.

Не от кого-то внутри филиала, не через купленного писаря и не от мастера, который решил заработать на доносе. Через лавочника. Обычный человечек в тесной лавке, пахнущей лекарственными травами, дешевым мылом и стеклянной пылью, при Уоррене выставил из одного ящика флаконы «Аиста» и зелья филиала Крайслеров.

Но жо этого были встречи с Люциуном.

На первой Люциун выглядел злым и не выспавшимся, сидел напротив Уоррена. Уоррен говорил спокойно, почти лениво, объясняя, по каким правилам теперь будет работать филиал, кому он будет платить, какие закупки проведет через нужных людей, какие партии уйдут с задержкой, а какие окажутся испорченными ровно настолько, чтобы раздражать клиентов, но не вызвать немедленного расследования.

В первый раз Люциун отказался с некоторым достоинством.

На следующей встрече он согласился.

Между этими двумя разговорами были погром на складе, мастер с искалеченной рукой, который слишком поздно вышел из-за стеллажей и получил по костям свинцовой дубинкой. Был второй мастер, медленно умирающий от ожогов после «неудачного» возгорания партии реагентов. И вот новая встреча, и Люциун сидит напряженный и напуганный, а Уоррен аккуратно ставит ему новые условия.

Дальше пошли имена, встречи, лица.

Писарь городской канцелярии: сухой человечек с водянистыми глазами, который подбрасывал проверки и отряжал для инспекций патрули стражи именно в загруженные дни, когда филиалу меньше всего нужна была лишняя суета.

Ростовщик Гурн, очень щедрый на сумму займов для работников зельеварни, особенно тем, у кого дома болел ребенок, протекала крыша или жена уже третий месяц не могла оправиться после родов.

Лекарь, который завышал цены семьям работников и мягко подталкивал их брать эти займы.

Были мелкие поставщики, пара людей из портового склада, один бригадир грузчиков, который умел аккуратно «бить» флаконы, подменяя содержимое: не так часто, чтобы попасться, но достаточно регулярно, чтобы филиал считал убытки. Были возчики, которые за малую долю готовы были недовезти, недосмотреть.

Но это все были низы.

Мне нужен был человек, стоящий за всем этим, и я зарывался в чужую память глубже, обходя различные контракты и запреты.

За Циншуем шел Вейдаде. Знакомые узкие улочки, сырая каменная кладка внутренней стены, темные проходы между домами. Ветер нес с горы уже не свежий воздух и не снег, как семь лет назад, а пыль. Без духовного зверя на вершине Тянь-Шань больше не было непрекращающейся бури.

Я увидел темный зал трактира и Уоррена, сидящего напротив человека в сером кафтане. На краю стола стояла кружка пива, к которой Уоррен почти не притрагивался. Лицо у собеседника было обычное, незапоминающееся: ровный нос, коротко стриженные темные волосы, спокойные глаза, тонкие губы.

— … филиал не должен закрыться быстро, — говорил собеседник. — Лучше всего довести его до состояния, при котором хозяин махнет на него рукой и согласится продать или передать управление через посредников.

Уоррен в воспоминании хмыкнул.

— Не проще ли спалить его, если вам нужен закрытый филиал? Восстановят — снова спалим. После очередного пожара его никто восстанавливать не станет.

— Нужно сделать все ровно так, как я сказал.

— Вам так нужны рецепты?

— Мне нужно, чтобы филиал медленно захирел и закрылся. Но и рецепты, и оборудование пригодятся, так что если будет возможность выкупить их через третьи руки, выкупай.

— А если хозяин вернется из деревеньки и начнет интересоваться делами филиала?

— О, насчет этого не волнуйся, — растянул тонкие губы собеседник. — Господин Крайслер вряд ли захочет покинуть свою уютную деревеньку.

Я выудил из воспоминаний имя. Уоррен знал собеседника как Саула Грина.

Вряд ли имя было настоящим, но контакт наверняка рабочий. Уоррен передавал сообщения в Вейдаде на имя хозяина трактира «Три медных кубка». Ответы приходили на местную почту до востребования.

Саул Грин, значит. И почти наверняка он — тот самый человек, который стоит за формацией в «Равнинной». Или связан с тем, кто за ней стоит, очень уж он был уверен, что я никуда оттуда не денусь.

Я еще раз быстро проверил последние месяцы, но ничего связанного с сектой Тьмы не нашел. Максимум — люди Уоррена в одних забегаловках пили за разными столами с какими-то учениками и младшими практиками, не общаясь с ними напрямую. Это не значило, что секта не замешана. Хорошо…

Значит, Саулу Грину нужен был закрывшийся филиал и оборудование. Значит, зельевары? Дом Крайслеров играет против меня?

Да нет, глупость. В Фейляне, насколько я понимал ситуацию, должны быть счастливы, что я засел на границе королевства, не отсвечиваю, исправно отправляю им часть дохода и не лезу в столичные расклады. Крайслеры могли быть жадными, раздражающими и местами откровенно тупыми (вспомнить историю про подсаженных на зелья гвардейцев, которым не разрешали уйти на отдых по их желанию), но ненастолько.

Плюс слова о продаже оборудования. Для Дома зельеваров это крохоборство. Медные котлы, реторты, очищающие формации, хорошие весы, шкафы для реагентов — все это стоило денег, конечно, но для Дома, зарабатывающего на зельях по всему королевству, подобная добыча будет мусором.

Может, это была личная инициатива Саула Грина? Но тут было другое несоответствие: ухудшение качества зелий — это удар по репутации не только моего филиала, но и всего имени Крайслеров. Даже если Саул за что-то ненавидел лично меня, он не стал бы вредить Дому, будь он из него.

Нет, тут что-то другое…

Я отменил действие «Кражи памяти» и сразу телепортировался.

Бессознательный Уоррен, потерявший опору в тот самый миг, когда его сознание выдернуло обратно из чужих рук, пролетел вперед и врезался в кресло. Тяжелая мебель жалобно заскрипела, проскользила на полшага и устояла. Сабля, все еще сжатая в руке, с сухим стуком вонзилась в массивный подлокотник, пробив дерево насквозь.

Хороший клинок. А вот кресло жалко.