Илья Бровтман
Старый маяк
Дневник Розы Гринберг
Часть 1 Из рая в ад
Комендант по делам навещает тюрьму,
Хочет всё инспектировать лично.
В ней когда-то сидеть доводилось ему,
За участие в стачке фабричной.
По железным ступеням стучат сапоги,
За спиною охранник плечистый.
Здесь пытали подпольщиков наши враги,
А теперь прозябают фашисты.
Вот и камера, в ней и томился Абрам,
Попросил отворить конвоира.
Он вошёл и увидел: содержаться там
Пять мужчин без сапог и мундиров.
Чтоб узнать офицера, не нужен мундир.
Все блондины и явно арийцы.
«Властелины» в кальсонах, протёртых до дыр,
Усмирённые жалкие фрицы.
Вся Европа видала со свастикой флаг.
Для фашистов все люди плебеи.
По парижским проспектам чеканили шаг,
А Россия свернула им шею.
Он смотрел на того, кто у двери стоял,
Было гадкое в облике этом.
Показалось, что где-то его он видал –
Это он к ним заглядывал в гетто.
Он конечно соседа подонка узнал,
Фрица Штерна, и сердце заныло.
Тот с ухмылкой напротив Абрама стоял.
Два поклонника девушки милой.
У него был довольно потрепанный вид:
Взгляд померкший, а волос лоснится
На кальсонах дыра, неопрятен, небрит.
Он не мог не узнать Штерна Фрица.
В детстве даже дружили, играли в снежки,
А потом разошлись с ним во взглядах.
Он об Фрица не раз разбивал кулаки,
Приходилось воспитывать гада.
Он, гадёныш, девчонок всегда обижал,
Отбирал у младенцев игрушки.
Мог избить до крови тех, кто ростом был мал,
И подставить подножку старушке.
А когда он подрос, к Розе стал приставать,
На девчонку устроил охоту.
Довелось хорошенько его потоптать,
Добавляя дантисту работы.
Он увидел кулон у него на груди.
Амулет был любимой девицы.
На немецком Абрам произнёс: - подойди.
И поведай, откуда вещица?
В полумраке метнулся огонь из очей:
- Это память о даме прекрасной.
Подарила мне пару бессонных ночей,
Оказавшись бесстыдницей страстной.
Стал хвалиться фашист, что сорвал лепестки,
Хоть она оказалась упрямой.
А увидев на скулах его желваки,
Стал глумиться над сердцем Абрама:
- В благодарность за то, что подал ей урок,
Амулет подарила чертовка.
Вырвать с корнем пришлось этот дивный цветок,
Хороша оказалась жидовка.
Ты бы лучше молчал, не тебе про любовь
Говорить, больно слушать от гада.
Видно мало тебе выбивал я зубов.
Змей наверно не может без яда.
Погрустнел капитан, и сказал: - отвечай,
Где находится девушка эта?
Улыбнувшись недобро, сказал негодяй:
- Там где все обитатели гетто.
Опустился на плечи тяжёлый туман,
Стали весить по пуду погоны.
Под собою не чувствовал землю Абрам.
Исходило тепло от кулона.
Приказать бы собаку тебя расстрелять,
Или просто на ветке повешать.
Только лёгкая смерть для тебя благодать.
Передам костоломам из СМЕРШа…
Обжигает зажатый в руке талисман.
Вспоминая, грустил от чего-то.
Перед домом знакомым стоял капитан,
Не решаясь шагнуть за ворота.
Всё как прежде ухожено было внутри,
Извивалась тропинка к порогу.
Он направился прямо к железной двери,
Припадая на правую ногу.
Вспоминал, как по этой тропинке шагал
В сентябре сорок первого года.
Как любимой рискованный план рассказал,
Без утайки, про трюм парохода.
Как стоял в темноте, незаметный как тень,
От волненья, дрожа и мороза.
Это был самый светлый и памятный день,
Обняла на прощание Роза.
Была девушка эта невинна, чиста.
Молодые стояли в передней,
И шептались, согревшись. Сомкнулись уста
В первый раз, и наверно в последний.
Совершая свой дерзкий безумный побег,
Оказался в порту Роттердама.
А потом нелегально один человек
Переправил в Находку Абрама.
Громыхал эшелон, стук колёс, Сталинград,
Звездопад на погон капитана.
Эстафета сражений, ранений, наград.
Грудь Абрама в медалях и шрамах.
А неделю назад, в штаб позвал генерал,
И сказал, проклиная кого-то:
- Ты рижанин, тебя мне Всевышний послал,
Принимай комендантскую роту.
Личным делом никак он заняться не мог,
Вечно было какое-то дело…
Он подходит к двери, нажимает звонок,
Всё в груди капитана горело.
В этот дом он попал восьмилетним мальцом.
Мать Абрама слегла от чахотки.
Сердобольный Исаак стал приёмным отцом,
И наставником бедной сиротки.
Ювелирным хотел овладеть ремеслом,
Приходилось работать немало.
Научившись ходить, перед ним нагишом
Ковылял Ангелок годовалый.
Он её опекал, одевал поутру.
Вместе с ней загорали на крыше.
Он её обожал как родную сестру,
Защищал от соседних мальчишек.
А когда довелось ей красавицей стать,
Стало пахнуть предчувствием брака,
Начал Розу невестой своей называть,
Поощряемый дядей Исааком.
И замужества была не против она,
Ждали, чтоб повзрослела немного.
Тут взорвался вулкан, и начавшись, война,
Разбросала по разным дорогам.
Где теперь ювелир – милый дядя Исаак?
Где любимая верная дама?
Обнаглевший фашист говорил про овраг,
Но не хочется верить Абраму.
Сколько жизненных планов и светлых надежд,
Но война им подрезала крыла…
Вдруг тяжёлые двери, почти без одежд,
Симпатичная дама открыла.
На Абрама направила пристальный взор,
Беспардонный и очень бесстыдный.
Был на даме прозрачный халат и капор,
А белья под халатом не видно.
Побежали минуты, журча как ручей,
Долго тянется миг ожиданья.
Затянулась дуэль удивлённых очей,
Он вздохнул и нарушил молчанье.
Он представился, руку к виску приложил.
И сказал по военному схода:
- Извиненья прошу, в этом доме я жил,
До конца сорок первого года.
Мы с невестой моей были счастливы в нём,
До того как я стал пилигримом.
Я хотел бы узнать, что с приёмным отцом,
И моею невестой любимой.
Посерьёзнев, промолвила дама в ответ:
- Мы живём здесь всего две недели,
И о прежних жильцах информации нет,
Только вряд ли они уцелели.
- Может вещи остались от прежних жильцов:
Безделушки, часы, сувениры,
Инструменты, кулоны, серёжки, кольцо –
Это всё-таки дом ювелиров.
- Всё, что ценно забрала, и я не отдам.
Правда, было в одном чемодане,
Ерунда, не имеющий ценности хлам,
Посмотрите на кухне в чулане.
Очень бережно начал Абрам вынимать,
И невольно закапали слёзы.
Наконец-то в руках оказалась тетрадь
С откровенными мыслями Розы.
Воротившись за стол, он тетрадку открыл,
Оторваться не мог от посланья.
Отложить на потом просто не было сил,
Словно Роза звала на свиданье.
Он сидел много лет за одним с ней столом,
В синагогу ходил с ней молиться.
Вместе с нею росли, но не ведал о том,
Что творится на сердце девицы.
С тем сокровищем, что у Абрама в руках,
Не сравнятся алмазы, рубины.
Вся недолгая жизнь дорогого цветка,
Пронеслась перед взором мужчины.
Дневник Розы Гринберг
(Перевод с иврита)
11 Мая 1940
Я сегодня купила в киоске тетрадь,
Руки тянутся к ручке, чернилам.
Я хочу свои мысли в неё записать.
Всё, что нынче со мною случилось.
Я читала, что люди ведут дневники.
Попадался «Ларец Королевы».
Вспоминают по ним свою жизнь старики,
Ощущением делятся девы.
Нужно выбрать язык, вариант есть любой.
На каком написать я не знала.
Так случилось, что книги читая в запой,
Языков изучила немало.
На латышском со мною отец говорит.
Пьер, приятель, хвалил мой французский.
Знаю польский и идиш, испанский, иврит,
И свободно читаю по-русски.
Понимаю английский и финский знаком,
Знаю датский, эстонский и шведский.
Мне легко разобраться с любым языком,
И когда-то учила немецкий.
Размышляю: какой применить мне язык.
Я решила: иврит очень редкий,
Вероятно, на нём напишу свой дневник.
Это древний язык моих предков…
Подружились мы с Пьером довольно давно,
Пару раз повстречались в Париже.
По музеям ходили, в театр, в кино.
Он хотел познакомиться ближе.
Мне пятнадцать, и я непорочна пока.
Пьер исправить грозился шутливо,
Но когда по колену скользнула рука,
Я её оттолкнула брезгливо.
Довелось мне немало романов прочесть.
Трепетало сердечко порою,
Но мечтала дарить свою девичью честь
Я совсем не такому герою.
Не об этом желала в девичьих мечтах,
И совсем не в такой обстановке.
Не за пять или десять минут впопыхах,
Не в скрипучем «Рено» на парковке.
Я о мыслях таких не могу рассказать
Ни отцу, ни кому-то другому.
Очень жаль, что ушла преждевременно мать,
Неожиданно встретив саркому.
Мой отец для меня эталон и кумир,
Он умён, но всего лишь мужчина.
Он талант, он известный в стране ювелир,
И владелец пяти магазинов.
Ошибается тот, кто считает меня
Избалованной папиной «доцей».
Он меня как рабыню до пота гонял,
Приучая к тяжёлой работе.
Я конечно отказа не знала ни в чём.
Покупал всё, что я пожелаю,
Но часами сидеть заставлял за столом,
Мастерству своему обучая.
Пусть не сразу, но я постепенно смогла
Полюбить ювелирное дело.
Братьев нет у меня, и в отцовских делах
Я сама разобраться хотела.
Всю Европу объездил отец по делам.
Брал с собою меня непременно.
Нас радушно встречали Брюссель, Амстердам,
И Париж, и Женева, и Вена.
Ах! Париж – это город любви и весны,
Невозможно в него не влюбиться.
Будто нету в Европе жестокой войны,
Здесь поют беззаботные птицы.
Накануне мы с Пьером ходили вдвоём.
Записать всё хочу по порядку.
Я решила, что буду писать обо всём,
Для того и купила тетрадку…
Я проснулась сегодня в девятом часу.
Мой отец был ещё в синагоге.
Я гуляла вчера в Сен-Жерменском лесу,
И устала, не чувствую ноги.
Вспоминала, как съели в бистро круассан,
И бродили по улицам с Пьером.
По парижским, ни с чем не сравнимым садам,
По бульварам, проспектам и скверам.
Мы сидели на лавке в саду Тюильри,
