Читаем Старый дом онлайн бесплатно

ПРОШЛОЕ

1905 год

Глава 1. У постели умирающего ювелира

В просторной комнате, освещенной лишь керосиновой лампой, пахло горькой полынью, развешанной сухими пучками по тонущим в темноте углам, да кислыми щами, что готовила на кухне сердобольная повариха Христина. Однако никто не спешил раздвинуть портьеры и впустить хотя бы каплю свежего воздуха в покои больного. Так они и стояли, замерев, в изножье кровати, с тайной надеждой на скорую кончину мученика.

Высокая статная дама горестно вздыхала, прижимая к уголкам глаз кружевной платочек. На ней был строгий домашний наряд: аккуратная шелковая блузка с рукавами-буфами, клинообразная шерстяная юбка и узконосые туфельки на французском каблучке. Светлые густые волосы, собранные в высокий узел на затылке, поддерживал серебряный гребень. Несколько воздушных прядок легкими кольцами падали на высокий лоб, придавая прическе модную ныне небрежность. Но, несмотря на изящество, во всем ее облике сквозила тщательно сдерживаемая горечь ожидания близкой утраты.

Толстощекий юнец, опустив долу карие очи, в который раз пересчитывал паркетные половицы от кровати больного до собственных ботинок – ровно десять с половиной. Не выдержав монотонного занятия, еще больше ссутулился и широко зевнул. Тесный синий пиджачок, туго натянувшийся на юношеских плечах, робко треснул по шву. Брючные манжеты сочувственно колыхнулись на тонких щиколотках.

– Гектор, – недовольно прошептала дама, – твой дядя, будь он при памяти, всенепременно поставил бы тебе на вид подобные манеры. Потрудись впредь не проявлять неучтивости к несчастному страдальцу. И застегни пуговку на гульфике, будь любезен! Не уподобляйся босяцкой голытьбе! – добавила она, поглядывая на толстого человечка в круглом пенсне, который извлек из недр коричневого саквояжа стеклянную банку с извивающимися пиявками и принялся разглядывать их в тусклом свете керосиновой лампы.

– Но, маман! – неожиданно густым баском отозвался юнец. – Вставать с петухами третий день кряду – для меня невыносимо. Вы несправедливы ко мне, вы меня совсем не жалеете!

– Милый мой мальчик, – женщина повернула к нему бледное лицо, – ты оценишь мою заботу, когда уважаемый нотариус вскроет завещание Брука.

– На босяцких штанах гульфиков нет… – пробурчал невпопад Гектор, прикрывая рукой очередной зевок.

Между тем, вытащив из внутреннего кармана сюртука деревянную трубочку, маленький толстый доктор сосредоточенно оглядывал беспокойного пациента, почивавшего в тревожности на пуховой перине среди взбитых подушек. На осунувшемся лице больного резко выделялся заострившийся орлиный нос да ввалившиеся глазницы, очерченные темными полукружьями подрагивающих век. Рыжая всклокоченная эспаньолка торчала неприглядным пучком на узком подбородке. На потрескавшихся губах запеклась алая кровь. Мужчина пребывал в беспамятстве уже третьи сутки.

Приложив к груди больного фонендоскоп, доктор удовлетворенно крякнул.

– Молодцом, мистер Брукович, молодцом. Но пиявочек мы все же опять поставим… Милейший! – обратился он к Гектору, продолжая простукивать пухлыми пальцами грудную клетку мужчины. – Могу ли я попросить вас об одолжении передать мне вон ту баночку с комодика?

– Но я же не прислуга, в самом деле, – скривился, было, юнец, но матушкино глухое "пшёл" значительно ускорило его долгий путь к комоду.

– И вот еще что, баронесса… – снова замялся доктор, – надо бы отдернуть шторы и впустить свежего воздуха… хоть на секундочку – он очень, знаете ли, пользителен для больного.

Зыркнув недобро в сторону толстячка, дама величаво выплыла из комнаты, и в ту же минуту ее низкое контральто раздалось под сводами трехэтажного особняка, принадлежащего хозяину частного ювелирного заводика "Мастерские Брука" Аркадию Бруковичу, изъявившему желание работать под псевдонимом "Брук". А мгновение спустя запыхавшаяся кухарка сильной рукой уже отдергивала тяжелые портьеры и с громким треском распахивала покрытое уличной пылью окно.

– Так это… мы ж на ночь закрывали… – словно оправдываясь, зачастила работница между делом, – а сейчас-то, оно конечно… сейчас надобно и отворить… вона солнце какое вздымается на горизонте!.. виданное ли дело в потёмках помирать?!… так, баронесса ж велели…

– Христина, поди прочь! – прикрикнула от дверей строгая дама. – И керосинку свою забери – чадит вовсю! Холоду напустила, чай не лето не дворе, – громко стуча каблуками, она подошла к окну и с силой захлопнула его. – "Секундочка" давно прошла…

От резких звуков из горла рыжебородого мужчины вырвался слабый стон. Легкая судорога пробежала по его костлявому телу, прикрытому лишь влажной ночной сорочкой. Доктор замер с поднятой рукой, сжимая пинцетом черное тельце кровопивца. Склонился ближе к лицу больного, отмечая проявившуюся мимику. Вот заскрежетали стиснутые от боли зубы, заклокотало в груди. Отклониться доктор не успел. Надрывный мокрый кашель кровавыми сгустками вырвался из пораженного нутра, разбудив умирающее сознание. Мужчина открыл глаза – воспаленный белок в красных прожилках вен, но взгляд ясен.

Дама брезгливо поморщилась, быстро прижала к крючковатому носу батистовый платочек.

– Ваше благородие, как я рад! – искренне обрадовался маленький доктор, возвращая пиявку в банку. Сняв заляпанные кровью окуляры, обтер их полой сюртука.

– Ох, батюшки мои! – всплеснула руками Христина, заглядывая через плечо застывшего в немом изумлении Гектора. – Хозяин воскрес!

Легкий стук каблучков и вот уже баронесса с фальшивой улыбкой дотронулась тонкими пальчиками до руки брата:

– Аркаша, я так счастлива! Ты опять с нами! – проворковала с придыханием. – Я молилась… мы с Гектором молились за тебя еженощно и ежечасно, дорогой мой братец!

– Людвига-а-а, – прохрипел натужно мужчина, – где Липа-а-а?

– Гектор, дружочек, а где же наша малышка? – любезно обратилась дама к сыну. – Пойди и приведи же ее к папеньке!

С явной неохотой юноша медленно поплелся к двери, с неподдельным восхищением оборачиваясь на "воскресшего" дядю.

– Что ж, господин Брукович, – доктор деликатно кашлянул в кулачок, стараясь не встречаться с рыжебородым взглядом. – Будем надеяться, что господь Бог смилостивится над вами и не оставит дитя сиротой, – подхватив под мышку саквояж, он двинулся к двери. – С вашего глубочайшего позволения, зайду проведать завтра. Мой низкий поклон Алимпии….

– Я провожу вас, любезный, – баронесса ловко оттерла толстячка от постели умирающего, подтолкнула острым локотком к выходу. – Неловко, право слово, тревожить такого занятого человека, как вы, Карл Натанович, но обстоятельства…

– Чур, меня, чур! – вдруг вихрем пронеслась мимо них кухарка, размахивая на ходу керосинкой, как кадилом.

Глава 2. Марк Натанович и Людвига фон Грондберг

Плотно прикрыв в покои дверь, дама злобно прищурилась в поросячьи глаза доктора, едва различимые сквозь запотевшее пенсне.

– Ну что вы от меня хотите, баронесса? – виновато взвизгнул толстяк, отступая к окну. – Организм Аркадия молод, и если бы не запущенный случай крупозной пневмонии, справился бы с недугом сам. Однако, теперешний процесс, увы, перешел в абсцесс…

– Но вы же прогнозировали, что до утра он не дотянет! – сквозь сжатые зубы прошипела дама в лицо съежившемуся доктору. – А он не только не сдох, а еще и в себя пришел!

– Это агония, баронесса, – пролепетал несчастный, прикрываясь саквояжем от нависшей дамы. – Ваш братец – не жилец, уж поверьте мне! А зачем, по-вашему, он позвал Алимпию, как не попрощаться?!

– И вправду – зачем? – отступила дама, не сводя пристального взгляда с доктора. – Значит так, любезный, ты сейчас-то иди, а завтра, к утру приходи, да отца Серафима приводи, соборовать Аркадия надо!

– Э-э-э, – протянул доктор, многозначительно потирая толстыми пальцами.

– Да, конечно, – она вытащила из складок юбки свернутую в трубочку ассигнацию, быстро сунула в нагрудный карман сюртука.

– Благодарствуйте, баронесса, – поклонился доктор, прощальным жестом поднеся пухлую руку к гладенькой, как попка младенца, голове, намереваясь приподнять шляпу. Но шляпы отчего-то не было.

– Однако, – глупо захихикал, – цилиндрик-то я свой в покоях оставил, голова моя садовая! Вы позволите, баронесса?

Доктор схватился за бронзовую дверную ручку.

– Забирай свой колпак, да смотри, у меня, не своевольничай! – пригрозила тонким пальчиком дама. – Сделаешь, как велю, на всю жизнь о пиявках своих забудешь!

Не заставив себя ждать, доктор скоренько втиснул толстый зад в приоткрытые двери, а Людвига фон Грондберг, подобрав полы длинной юбки, величественно двинулась по затоптанному паласу в сторону широкой лестницы, ведущей на третий этаж.

Глава 3. Карл Натанович и Аркадий Маркович

Черный цилиндр он приметил на пуфике, рядом с постелью больного. Осторожно ступая по скрипучим половицам, доктор приблизился к кровати.

По мертвенно-бледному лицу Бруковича пробежала судорога.

– Карл, ты ли? – прохрипел он натужно, не открывая глаз.

– Я, Аркаш, я. Вот шляпу свою позабыл, – выдавил из себя улыбку доктор.

– Неспроста, видать, позабыл-то, Карл Натанович?… Что?.. Людвига попа позвала?

– Велела завтра с собой приводить, – вздохнул доктор. Откинув полы сюртука, присел на край пуфика. – Аркаш, ты это…

– Знаю, Карл Натанович, знаю! Сгнил я нутром весь, дыхнуть тяжко! Демоны когтями острыми легкие разодрали! – он тяжело задышал, борясь с подступившим кашлем. – Чертова старуха с косой давеча приходила… – голос из хрипа перешел в сип, – …умолял повременить, дать с дочерью проститься…

– Да уж, – понимающе кивнул доктор.

– Ты помни, Карл, наказ мой: пригляди за Липой! Боюсь, со свету сживут девоньку из-за наследства. Но и без гроша дочь оставить, на горькую участь обречь, права не имею отцовского!

– Все сделаю, Аркаш! Пригляжу за племяшкой, чай, дядька я ей, али кто?

– Опекуном тебя назначил, боле надёжи ни на кого нет. Сам знаешь, оплачивать сестрины долги – не в коня корм. Как барон-то застрелился, так и тянут из меня жилы! Помогал, как мог, покуда здоровье было, а раз так…

– Да понял я, Аркаш, понял. Ты лучше помолчи, побереги силушку.

Помолчали. Теплый ветерок колыхнул шелковый полог над кроватью. Перебирая пальцами поля цилиндра, Карл Натанович лишь тихо вздыхал, но сердечко уже радостно забилось в предчувствии жизненных перемен.

– Ты не держи на меня зла, что Наталию не сберег – не в моей то власти было…

Погруженный в собственные мысли, доктор едва ли расслышал слабый голос зятя, но смысл таки уловил. Отозвался быстро, слишком быстро, что не подобало случаю:

– Сама она так порешила, Аркаш, не казнись зазря. Жаль, конечно, совсем молодой померла, да племяшка у меня вона какая справная вышла! – и немного поколебавшись, тихо добавил:

– Тут давеча баронесса… – осекся, посмотрел на зятя, будто решаясь, договорить или же…

– Горбатого могила исправит! – догадался Аркадий. – Деньги, поди, совала, чтобы отправить меня к праотцам на ранней зорьке?

– Совала, – облегченно кивнул доктор, – говорит, сил нет смотреть на мученья его адские.

– Взял?

– Взял. А что ж не взять, коли дают?!

– Верно, – согласился Аркадий. – И как поступишь?

– Да никак – не убивец я!

– Что ж, и на том спасибо! Ты уж тогда ступай себе, дальше я сам – дочку ждать буду.

Облегченно вздохнув, доктор поднялся с пуфика. Глянул в налитые кровью глаза Бруковича, привычно пощупал пульс. Пожав слабую руку, незнамо зачем поклонился в пояс:

– Стало быть, прощевай, Аркадий Маркович, – произнес натужно.

– Прощевай, Карл Натанович. Береги Липу!

Перекрестившись на образа, доктор быстро вышел из комнаты.

Глава 4. В детской комнате. Алимпия Брукович

Окна детской выходили на задний двор, прямиком на заводские мастерские, обосновавшиеся в бывшей городской бане. Здание одноэтажное, цвета обожженного кирпича, тогда, как сам господский дом – благородная терракота. По двору полукругом выстроились небольшие хозяйственные постройки для хранения всякой всячины: от кузнечных мехов до поросячьих кормов. Кустистые деревца в глубоких воронках проталин совсем скоро превратят унылый дворик в зеленый лабиринт с узкими аллеями. Завораживающе зацветут волшебными цветками чубушник и шиповник.

Прижимая к груди игрушечного зайца, Алимпия сидела на широком подоконнике и смотрела, как заводская труба лениво выдувает редкие серые тучки. Поднимаясь ввысь, они расползались по небу, сливаясь с облаками. Подтянув колени к подбородку, девочка хихикнула – мягкие заячьи ушки приятно защекотали детские щечки.

Забавную игрушку принес намедни дядя Игнат. Огромной ручищей достал зайца из-за пазухи, стыдливо протянул Липе.

– Вот, держи! Хозяин передать велел, ежели не проснется до заката.

В черных рабочих штанах и засаленном бушлате, накинутом поверх льняной рубахи, он смущенно топтался на пороге, не решаясь пройти вглубь комнаты.

– Как зовут нес-мыш-лёныша? – серьезно спросила девочка, по слогам выговаривая сложное слово. Несмело погладила зверушку по пушистой маковке. – У него славные ушки и забавная мордочка.

Зайка был слегка потрепанным и совсем не новым – в зеленой байковой жилетке с маленькими блестящими пуговками и клетчатых шортиках, через прореху которых вылезал наружу розовый хвостик пупочкой. Голубыми раскосыми глазами он доверчиво смотрел на Липу, словно просился на ручки.

– Уши, как уши, – пожал крепкими плечами Игнат, поспешно всучивая зайца девочке, – зови, как зовется.

– Уши, как уши, как уши, уши, – тихо бормотала Липа, осторожно разглядывая зайца со всех сторон. – Какуша! – нежно выдохнула.

– Ишь ты – Какуша, будто домового кличут, – еще сильней смутился Игнат, приглаживая широкой пятерней белобрысый чуб. – Только, ты вот что, малая, береги зайца ентова пуще живота своего, жалей, хорони от глаза лихого! Аркадий Маркович, значит, наказал, сказать так, ежели дрёма лихая не отпустит его на третий день.

Путано говорил дядя Игнат и нескладно. Тревожно стало на душе от слов его, но Алимпия не подала виду, только покрепче игрушку к себе прижала. Моргнув длинными ресницами, уставилась на здоровяка. Папенька всегда говорит, что если ясности от услышанного нет – лучше переспросить, чем придумывать небылицы.

– Значит, мой папа умер? – спросила разумно, выделяя каждое слово. Кузнец аж рот раскрыл, да глаза свои чудные выпучил – точно душистые цветки, что распускаются на кусту у дальней калитки.

– Да бог с тобой, малая! – загрохотал, будто гром небесный. – Жив батька твой! Говорю ж, спит он, четвертый день, как спит! А ты чего ж надумала?!

– Разве человек может так долго спать? Почему он не просыпается?

– Э-э-э, не хочет, наверно. Поди, сон, какой глядит, покуда не доглядит до конца – не проснется, как-то так, я думаю.

– Наверное, ему мама сниться, – прошептала девочка еле слышно, промокая заячьим ухом слезу-предательницу.

– Пойду я, пожалуй, – заторопился вдруг кузнец, отводя взгляд. – Ежели чего – в кузне мы… того… – хотел было погладить Липу по голове, да видно раздумал. Так и пошел, пряча смущенный взгляд под черным козырьком картуза.

То было вчера…