Читаем Старый чудак онлайн бесплатно

Однажды меня пригласили выступить в детском доме. Я поехал с большим смущением и сразу честно признался, что никогда не писал для детей, а поэтому и не выступал перед ними. О чём же рассказать? Вот разве о путешествиях…

Я далеко ездил и ещё дальше летал. Путешествия — это всегда интересно…

И я рассказал, как мог, о пастухах-мальчишках Хо́рхе и Па́бло, которые на окраине аргентинского посёлка, высоко в горах Комиченконес, схватились в увлекательном танце — кто кого перепляшет! О маленьком итальянском лодочнике Луиджи, выискивавшем в пёстрой толпе на берегу острова Капри советских туристов, чтобы показать им морскую пещеру, где вода в косых лучах солнца голубая, как горящий спирт…

Я стал вспоминать: иногда маленький случай, иногда уличную сценку, иногда короткую встречу.

И кто-то меня спросил:

— А почему вы об этом не напишете?

Так родилась идея написать для вас, ребята, книжку этих рассказов о том, что я сам видел.

Я видел и чёрного Стэнли на Уолл-стрите в Нью-Йорке; и Никоса с Верой на акропольских ступенях греческой столицы; и маленького Пауля, живущего на большой барже в стране, которая лежит ниже моря; и даже летающего пуделя Рик-Рака…

В эту книжку входят рассказы из предыдущего сборника и новые. Все они — без выдумки.

В каждом городе есть свой рынок.

Но в Париже он особенный.

Поздней ночью мы пошли посмотреть, что это за рынок. Сейчас его перенесли на окраину, выстроили для него новые помещения, а ещё недавно он был в самом центре города.

Мы шагали по узкой улице, стиснутой громадами стен. Было пусто. И тихо. Потом откуда-то издалека донёсся стук тяжёлых, кованых ботинок по влажной брусчатке мостовой. И вот показалась сутулая фигура в просторном комбинезоне и мятой шляпе.

К нам подошёл старик.

Мы спросили его, как пройти на рынок.

— А вы кто такие? Издалека?

— Из Москвы.

— Ого! — Он улыбнулся и махнул нам рукой. — Идите за мной, не ошибётесь. Я грузчик с рынка.

И мы зашагали рядом.

— Меня там все знают, — говорил старик, — и я знаю всех. Рынок Парижа — чудо! Вон он! — И старик гордо показал рукой туда, где горели сотни ярких ламп и скрещивались лучи прожекторов.

Там было светло, почти как днём. Мы приблизились и увидели…

Ох, сколько всего было вокруг!

Вот в ящиках помидоры. Они пунцовые, пламенные. А вот золотистые лимоны и сизые сливы. А вот огурцы, длинные, как палки. Правда, будто это и не огурцы, а колбаса зелёного цвета. А вот круглые и тяжёлые оранжевые шары. Это апельсины из южных рощ. А вот, как большущие кедровые шишки, лежат ананасы в твёрдой коричневой чешуе. Они прибыли из Африки. А в соседних корзинах — салат, картошка, морковь…

— Вы думаете, это апельсины, яблоки или ананасы? — хитро подмигивая, спросил нас старый грузчик.

— Да.

— Нет! — засмеялся он. — Это всё франки, франки, франки! Деньги! Легко посмотреть, да трудно купить. Дорого, дорого!

Он нырнул головой в пустую плетёную корзину и достал со дна горсточку мятых, подгнивших сбоку слив. Отвернувшись, он застенчиво сунул сливы в глубокий карман своего комбинезона.

— Пошли посмотрим лучше на мясо, — пригласил он нас дальше. — Когда смотришь на мясо, его не так хочется съесть. Ведь оно сырое. А?.. Не потеряйтесь! Не потеряйтесь! Следите за моей шляпой!

Мы с трудом пробирались за ним. Вокруг нас теснились горы ящиков и толпы корзин.

Большой рынок Парижа работает только ночью. Огородники, скотоводы, садовники и рыбаки привозят овощи, мясо, фрукты, рыбу и складывают прямо на мостовые и тротуары. Всё это у них покупают лавочники и к утру развозят в разные концы по своим лавкам, куда приходят хозяйки. Город спит, а здесь, на каменных прилавках парижских улиц, всю ночь идёт торговля. Здесь скопилось всё, что съест завтра Париж.

Улицы исчезли. Остались только лазейки среди деревянных ящиков и плетёных корзин.

Сотни лет назад сюда приезжали с товаром тяжёлые возы. Звякали подковы. Всю ночь возчики покрикивали на лошадей. Теперь приезжают грузовики. Кто-то должен снимать с одних машин и ставить на другие ящики и корзины, кто-то должен носить в лабазы свиные туши, бараньи ноги, коровьи бока.

Это делают грузчики.

Вот один, согнувшись до земли, несёт на спине сразу три ящика с помидорами.

— Здорово, старина! — кричит он нашему провожатому.

Тот смеётся и спрашивает:

— Как ты меня узнал?

— По ботинкам. Они у тебя стучат, как молотки в кузнице.

— Я подбил их железом!

Старик смотрит вслед грузчику:

— Когда-то и я носил так же. Теперь моё дело — убирать пустые ящики, сор. К утру всё должно быть чисто. Утром вы и не узнаете, что здесь торговали.

Другие грузчики сидят на краю мокрого тротуара и ждут, пока их кликнут. Некоторые лежат прямо на асфальте. Отдыхают или спят.

В одном месте у стены стоял велосипед. Около велосипеда растянулся грузчик. А рядом сидел мальчик. Положив руки на колени, он смотрел из-под большого козырька кепки напряжёнными глазами. Точно искал чего-то. Или к чему-то прислушивался.

За углом фыркнул грузовик. Мальчик сразу сорвался с места и побежал. За его спиной болталась парусиновая сумка на длинной, перекрутившейся лямке. Он скрылся за домом, выглянул оттуда и крикнул:

— Папа! Мясо привезли!

И тотчас же вскочил человек, спавший на асфальте, там, где только что сидел мальчик, и длинными прыжками понёсся за угол, выкидывая далеко вперёд ноги. За ним поднялись и побежали другие грузчики, лежавшие рядом.

А мальчик вернулся, насвистывая, довольный, и сел на асфальт, на своё место у велосипеда. Наш старик сказал ему:

— Здравствуй, Жаноли!

— Здравствуй, — ответил Жаноли. — Мои успели на эту машину с мясом раньше всех.

— Они не пропадут с тобой, — сказал старик. — Держи, — и протянул Жаноли три сливы.

Одну Жаноли тут же отправил в рот, а две опустил в сумку.

— Я люблю сливы! — признался он.

Старик пощёлкал пальцами в воздухе.

— Придётся запасти ещё. Ну, пока, Жаноли. Видишь, я показываю наш рынок гостям. Они из Москвы.

Жаноли перестал сосать сливу, посмотрел на нас, улыбнулся.

— Добрый день, — сказал он.

— Доброй ночи, — невольно поправил я.

— Он ещё не привык, — усмехнулся старик. — Он здесь недавно.

— Я помогаю отцу, — сказал Жаноли. — Мой отец работает днём в гараже. Он там устаёт, а я днём сплю. Мы приезжаем сюда на этом велосипеде.

— Жаноли будит своего отца и его товарищей, как только появляется машина с грузом, — объяснил старик. — Он не даёт им зевать. Ведь тут много нашего брата. Не успеешь подбежать первым — так и уйдёшь домой без гроша. Но Жаноли не дремлет!

«Не дремлет!» — подумал я. А была глубокая ночь, хотя сняли огни. Я сказал об этом старику.

— Мы все — ночные птицы, — грустно отозвался он.

— А Жаноли?

— А Жаноли наша маленькая ночная птичка.

Это очень маленькая история. Такая же маленькая, как и её героиня — кукла в синей косынке, раз и навсегда надетой на неё, с неподвижными руками на животе и глазами, которые никогда не закрываются. Всё на ней нарисованное. Даже румянец на щеках.

А сама она деревянная.

Одним словом, это наша русская матрёшка. Гладкие бока, фигура грушей, а всё же забавная кукла. Кто ни глянет — все улыбаются!

Я нашёл её в своём чемодане, в Париже. И тоже улыбнулся ей.

Кукла была завёрнута в записку с просьбой подарить её кому-нибудь из французских друзей.

Моя дочка купила матрёшку в магазине народных изделий на Петровке, где матрёшка терпеливо стояла, прячась за расписных петухов. Именно эта пряталась. Наверно, хотела в Париж.

И вот мы поехали… Не поехали — полетели.

На огромном реактивном самолёте из Москвы в Париж попадаешь быстрее, чем поездом в Ленинград или Курск. Подмосковный аэродром в Шереметьеве похож на луг. Кажется, только что вскипали внизу макушки берёз… Их накрыла бугристая, словно вся в сугробах, облачная белизна… Сквозь неё пролезли серые скалистые пики чешских гор с солнечными вспышками в ледниках, будто по горам рассыпаны зеркала… И вот уже снова весёлая зелень курчавится вдоль ленивых извилин реки. И эта зелень — грушевые сады французских крестьян, а река — Сена.

На ней стоит Париж.

Острый наконечник Эйфелевой башни торчит над городом. Мы всё ниже, а он всё выше. Самолёт садится на аэродром. Полицейские проверяют документы. У французских полицейских чёрные фуражки, высокие и жёсткие, как кастрюли. И так быстро всё переменилось, что кажется, будто это неправда, будто это в кино.

Прошло пять часов с момента взлёта, а я уже иду по большим бульварам далёкого города, и вокруг шумит чужая речь. А в моём чемодане вместе со мной спешит в гостиницу маленькая путешественница.

Я провёл в Париже неделю, а ещё не выбрал, кому подарить матрёшку.

Париж очень старый город. В ласковом свете летнего солнца он розовый и чуть пыльный. Можно было бы сказать, что у него усталое выражение лица. И даже быстрые и частые дожди не смывают возраста с его тысячелетних стен.

Высокие дома обступают круглые площади. От площадей разбрызгиваются узкие улочки и широкие проспекты, как лучи от звёзд. Самая большая круглая площадь в Париже так и называется — Этуаль, Звезда. Остальные ей подражают.

В улочках теснятся машины и магазины.

Вдруг я увидел в одной витрине кукол. А нет ли тут такой, как наша матрёшка? Я постоял у витрины. Куклы были гуттаперчевые и фарфоровые, резиновые и стеклянные. Разодетые в кружева и «голышики».

Я зашёл и попросил продавца:

— Покажите мне маленькую деревянную куклу.

— Пожалуйста, мосье, — быстро ответил продавец с гладкими волосами, блестящими от бриллиантина. — Вот, мосье…

Он поставил на прилавок десять балерин в накрахмаленных пачках.

— Деревянную, — повторил я.

— Да, мосье. — Он убрал балериной и поставил оловянных солдатиков. — Очень хороши, не правда ли?

Убрав солдатиков, продавец выстроил передо мной ярких петухов с хрустящими слюдяными глазами, в которых зрачки катались, как зёрна. Взамен петухов появились резиновые негритята в зелёных штанах, а потом разные чёртики на пружинистых ножках.

Матрёшки тут не было.

— Есть ли рядом ещё магазин игрушек? — поинтересовался я.

Продавец наклонил напомаженную голову и развёл руками.

— Простите, мосье, — обиделся он. — Я могу показать другие игрушки, но не могу показать другого магазина!

И я вспомнил, что я во Франции, а вокруг — частные магазины. У каждого свой хозяин, желающий, чтобы купили у него, а не у другого.

По дороге в гостиницу я ещё заглянул в два-три магазинчика с игрушками. Но нигде не было деревянной матрёшки, простой и застенчивой, с нарисованными ручками на животе. Ну что ж, будет редкий подарок из Москвы…

Автобус бежал из центра города в Булонь, в рабочий район Парижа. Дома приседали, а вместо деревьев, которых в Париже так много, впереди вырастали заводские трубы. За рекой дымил лес труб.

Здесь, в Булони, делали автомобили. Здесь сделали и тот автобус, который вёз меня, моих товарищей и матрёшку.

Мы въехали в заводской двор. Был обеденный перерыв, и рабочие окружили нас, русских гостей, и стали расспрашивать, как мы живём, и рассказывать о себе.

Мы дарили парижанам открытки, на которых были Спасская башня, Большой театр, пруд в Зоопарке с белыми лебедями… В один миг открытки разлетелись по рукам.

А из цехов всё ещё выходили женщины в синих халатах. А к толпе подъезжали на электрических тележках грузчики. Они снимали огромные брезентовые перчатки и брали в руки открытки…

Мы уже раздарили все московские виды и значки.

И тут подошла немолодая женщина в косынке, как русская бабушка, и просто улыбнулась нам, ничего не сказав. Она поправила косынку, и я увидел, какая она седая.

— Мадам, — спросил я, — у вас есть внук или внучка?

— Конечно, — ответила она, закивав головой.

— Тогда это вам.

Я вынул из кармана и передал ей матрёшку, а она вытерла руки о фартук и взяла её бережно, двумя пальцами.

— Как её зовут? — спросила она.

— Матрёшка.

— Матрошка́? — переспросила женщина на французский лад, с ударением в конце слова, и засмеялась, высоко подняв куколку в руке, чтобы все видели.

Отовсюду потянулись руки, и матрёшка совершила прогулку по толпе, показала себя со всех боков и со всеми познакомилась, а потом вернулась к хозяйке.

Тут послышались голоса:

— И мне!

— И мне!

Я развёл руками: матрёшка была одна.

Хозяйка сказала ей:

— Я тебя люблю, матрошка́!

Посмотрела на неё и увидела трещину вокруг пояса, повернула, разделила на две половины, и на свет появилась другая матрёшка, только в зелёной косынке и поменьше.

— Ого! — раздался возглас, и новоявленная матрёшка тотчас же оказалась в руках соседа.

Я-то совсем и забыл про эти чудеса нашей куклы!

Между тем сосед, высокий африканец в мятой шляпе, с большими и добрыми глазами, повернул вторую матрёшку и достал из неё третью, ещё меньше, в жёлтой косынке.

— О-ля-ля! — удивлённо зашумела толпа.

— Дай сюда, Даниэль.

Третья матрёшка досталась женщине с пышной завивкой. А ещё одна молодая работница протиснулась к ней и спросила:

— Как вы думаете, там есть ещё? Для моей дочки. Вот она была бы рада. Её зовут Жанетта.

Я не знал, есть ли там ещё матрёшка, для Жанетты.

Толпа притихла. Женщина повернула деревянную фигурку, и под общий смех на руку ей выпрыгнула ещё одна, совсем крошечная матрёшка. Косынка на ней была красная.

Молодая работница, мать Жанетты, взяла её себе и сказала:

— Гран мерси! Большое спасибо!

Самая маленькая матрёшка больше не делилась. Но и так рабочие вокруг цокали языками и хвалили:

— Какая хорошая матрёшка!

Кому не хотелось бы покататься на таком самокате? Колёса у него были с блестящими спицами и надувными шинами из белой резины. Над каждым колесом — железное крыло, как у мотоцикла. И руль никелированный, сверкающий так, что резало глаза.

Самокат держала девочка в красной курточке с капюшоном. Она стояла на углу улицы, заросшей большими деревьями, точно это был парк. Но здесь жили. За густыми ветвями лип прятались красивые особняки с огромными окнами. В стенах особняков было больше стекла, чем кирпича. Перед окнами стояли зеркала, чтобы направлять в комнаты солнечные лучи.

В городе Роттердаме, как и во всей Голландии, очень много тумана и очень мало солнца. Вот его и ловят зеркалами те, кто живёт в богатых особняках, окружённых деревьями и кустами роз.

Девочка держала самокат за руль и не каталась. Если бы у Пауля был такой, он бы ни секунды не стоял на месте. Он мчался бы по асфальтовой дорожке вдоль тротуара, обгоняя велосипедистов.

Пока же он молча ходил вокруг девочки, изредка шмыгая носом.

Пауль ходил, заложив руки в карманы своей курточки. На нём тоже была курточка с капюшоном, как у девочки, только не из глянцевого красного материала. Мама сшила её из мешка, крепкого и почти непромокаемого. А мешок принёс отец из порта, где разгружались большие океанские корабли.

Все дети в Голландии должны носить курточки с капюшонами, потому что чаще всего тут идёт дождь.

Девочка с любопытством и опаской посматривала на Пауля, а он кружил вокруг неё и молчал. Наконец он решился.

— Почему ты не катаешься? — спросил он.

— Просто так, — ответила она. — Устала. — И немножко отъехала от Пауля.

Но он снова подошёл к ней. Ведь теперь они уже заговорили. Ему было легче спросить её:

— Ты долго думаешь отдыхать?