Читаем Старший брат (СИ) онлайн бесплатно

Я устало вздохнул, качнулся – зацепил-таки, сука белобрысая. Зато и тварям мало не показалось. Вон они, гниды, кучкой дерьма лежат. Ой, и больно же, бляяяя… в машине аптечка… чё ж так руки-то трясутся… ой, бляяяя…

Здоровенный молодой мужик торопливо рванул нитку на упаковке со стерильным бинтом, морщась и матерясь, обильно полил тампон коньяком из фляжки, приложил к ране. Зашипел, бормотнул что-то нелестное в собственный адрес и принялся неловко заматывать располосованное бедро. Прямо поверх джинсов. Постоял, пошатался. И вдруг сложился пополам – его рвало.

От отвращения. К самому себе, к этой блядской уродской жизни, к этому чёртовому уродскому миру. А больше всего - вот к этим корчившимся и тонко подвывающим выродкам, которые начали приходить в себя.

Проблевавшись и прополоскав рот остатками коньяка, он подобрал с земли мобилу:

- Скорая? Срочно нужна помощь. Да, драка. Четверо ранены. Огнестрел и поножовщина. Адрес? Восточный угол Кунцевского парка. Да, за аттракционами. Кто говорит? – Мужчина жутко оскалился. – Доброжелатель, блин!

Внимательно оглядел «поле битвы», подобрал оба ножа и ПМ, сунул их в карман. Надо будет по дороге домой выбросить. Что ещё? Мобила… ага, протереть и отшвырнуть в кусты подальше. Всё. Можно ехать.

Его ощутимо мотало, когда он шёл к машине. Мелко подрагивали руки и никак не получалось вставить ключ в замок зажигания. Он всё же не был убийцей.

На самом деле он был добряком и ласковым тихоней, этот большой и очень сильный человек. И трясло его вовсе не потому, что кровь всё никак не унималась, и от этого уже ощутимо знобило. Не от того, что всего десять минут назад он от души попинал, а потом кастрировал четверых выблядков. С ним ничего страшного – артерия не задета, заживёт, не впервой. С этими – тоже. Может хоть что-то поймут в этой жизни, когда будут весь остаток жизни ссать через катетеры.

Трясло от того, что он не знал, что с братиком. С единственным дорогим человечком. С единственным, кто остался от некогда обширного семейства Каревых. Врачи обещали… но ведь и врачи не всесильны.

И если, не дай бог! с браткой хоть что-то… То, что сейчас было, покажется им раем. Он их и в Африке достанет.

Как сейчас помню – скандал грянул нежданно. Дед, большой начальник и добрейшей души человек, почти плакал. Каменно молчала бабка. Навзрыд плакала мама, кричали, перебивая друг друга, дядя Коля и его жена Нина. Батя растерянно молчал, слушая сбивчивые объяснения дедушки.

- Что хотите делайте со мной, но это – мой ребёнок. Моя кровинка. Я не могу, понимаете вы, не могу! отдать его в детдом!.. – сбивчиво говорил дед, обращаясь сразу ко всем присутствующим. – Не могу! Не отдам!..

Он держал в дрожащих руках бутылочку с соской и закрывал своим громадным телом завёрнутый в одеяло свёрток. Который сначала лежал спокойно. Вдруг – то ли от шума, то ли время подошло – свёрток зашевелился и оттуда разразился безутешный протяжный рёв младенца.

- Он… он есть же хочет! – забеспокоился дед. – И мокрый давно, наверное…

Обернулся, неловко подхватил свёрток и прижал его к груди. Младенец заплакал ещё пуще. Дед беспомощно повёл по нам глазами:

- Ну, помогите же ему! Ну, я – сволочь! Но он же ни при чём! Я прошу тебя, Полиночка! – он упал на колени перед бабушкой. – Ну, грешен! Нет мне прощения! Только пощади дитя…

- А ведь я верила, что у тебя много работы… и срочные совещания… - только и сказала бабушка.

Медленно, как в кино, развернулась и ушла в свою комнату.

Для неё, да для нас для всех это было громом среди ясного неба. Дед никогда не слыл дамским угодником, никогда не был уличён в дамских интрижках. Всегда с презрением относился к «ловеласам». Считая такие вещи просто распущенностью от вседозволенности. А сам при этом был красивым мужиком. Большим, сильным, как-то благородно-седым. И всегда считалось, что все его интересы сосредоточены на семье и работе. На мне, как на единственном внуке.

А потом он увидел её, Лариску, - молодую, шебутную и красивую. Роман длился недолго – дед категорически отказался уходить из семьи. Лариска беспечно пожала точёными плечиками, и через неделю её уже встречал на «девятке» очередной ухажёр. А ещё через полгода девица подловила деда у конторы и поставила условие: «либо забирай своего выродка, либо я сдам его в Дом малютки».

Деду хватило взгляда, чтобы понять и принять своё отцовство – у малька были его глаза, нос и волосёнки. И выползшая было мыслишка «моё ли?», растаяла, как лёд на сковородке.

Он был честен. Всю жизнь был честен и порядочен. И не мог позволить, чтобы малёк рос в казённом доме. При живых родителях. И принёс его домой. Надеясь, что маленького примут, не обидят невинное существо.

Взрослые стояли и молчали. А малыш уже просто захлёбывался от крика. Я не удержался, подлетел к деду, отнял свёрток. Малыш действительно уже давно был мокрым, уже даже рубашечки промокли насквозь. Все молча стояли и смотрели. Никто не помогал. А я ужасно боялся его уронить, но всё же осторожно стянул с малька одёжки и взял его на руки. И малец тут же затих.

- А… чё дальше-то? – я растерянно обернулся.

Нет, ну, в самом деле, - мне всего десять, я мальков видел только в кино и на улице в колясках, которые катили перед собой серьёзные мамочки. Откуда мне знать, что надо делать?!

А все стояли и молчали.

Дед плакал. И из соски капало на пол молоко.

- Дай! – я дёрнул у него из руки бутылочку. – На! – сунул соску в крошечный мокрый ротик. – И не ори.

Малый сосал и обессилено прикрывал глазёнки. Постепенно расслабляясь у меня руках. Засыпая. Завернуть его было не во что, потому я просто стянул с крючка мохнатое полотенце. Осторожно разложил его одной рукой на обеденном столе, второй всё так же придерживая кроху. Укутал. Опять взял на руки.

Обернулся:

- Он мой брат. Вот так.

И пошёл с мальком в свою комнату.

Уже закрывая за собой дверь, услышал бабушкино:

- Забери свою подушку. Отныне ты спишь в маленькой комнате.

Маленькая комната у нас была для гостей.

Первым порывом было - в больницу, к Ките! Но, случайно поймав в зеркале заднего вида отражение своей перекошенной морды, решил, для начала привести, себя в порядок. Да и «орудия преступления» нужно было скинуть. С этим разобраться было просто – швырнул в реку с моста. А вот сиденье придётся отмывать от крови… ух, блядина белобрысая!

Во дворе никого не было. И то хлеб. В три шага дошёл до подъезда, цепляясь за перила, доковылял до третьего этажа. И опять тряслись руки и никак не получалось попасть ключом в скважину замка.

В прихожей чуть не навернулся - запнулся о брошенные у порога тапочки. Сбросил на пол кожан, стянул перепачканный свитер. И всё – силы кончились. День, вечер, ночь слились в одно мгновение. Ничего не запомнил.

Утром проснулся от назойливого пиликанья телефона:

- Да?

- Леший, ты где?

- Дома.

- И какого хрена ты там делаешь? Чиф тебя уже искал. Ты в курсе?

- Угу… Динь, не шуми, а? Башка щас лопнет.

- Чё, вчера было хорошо?

- Угу. Динь, скажи там, что я заболел, угу? – Чёрт! нога…

Денис умный. Иногда через чур умный. И проницательный. Вот и теперь:

- Что-то случилось? – дурашливый минуту назад тон становится стальным. – Леший, не виляй. Помощь нужна?

Я вздохнул.

- Нет пока. Я ещё сам не всё понял. Я… просто прикрой меня на пару дней, угу?

- Лады. Звони, если что.

- Обязательно. Динь?

- А?

- Спасибо.

За ночь повязка на ноге промокла от крови. Вся постель оказалась изгваздана. Чёрт! Ненавижу стирку! А джинсы вообще придётся выкинуть. В пакет их, туда же свитер и рубашку – на них чужая кровь. Выкину по дороге. Только не у дома.

Наступать на распоротую ногу было больно. По свежим бинтам опять расползлось красное. Плохо. Кажется, придётся шить… ладно, схожу потом в травматологию.

Но это потом. Сейчас – Китка.

С появлением у нас Никитки, жизнь в семье круто изменилась. Вся округа потешалась над дедом. О нём начали разносить слухи один другого нелепее.

А вот бабушку жалели. И долго ещё потом говорили:

- А-а, это те, у которых дед бабке пацана в подоле принёс!

Начались скандалы в семье у дяди Коли. Потому что дяди Колина жена стала подозревать его в изменах. Он очень часто мотался в командировки. И она всегда кричала ему, мол, яблоко от яблоньки! А потом они и вовсе разошлись.

Дед стал совсем седым и тихим. Но по-прежнему уходил рано, а приходил поздно. Вот только теперь он действительно допоздна работал. И тогда бабушка ворчала, что опять придётся греть ужин.

Никитка не признавал никого. Никого, кроме меня. После того, как он проревел два часа без продыха в спальне бабушки, где поставили новую кроватку, он раз и навсегда поселился в моей комнате.

Удивительно, но я абсолютно не чувствовал себя обделённым. Да, мои друзья-приятели болтались по улице, резались в карты, играли в футбол и ходили купаться к озеру. А я укачивал малька, кормил его, пеленал, выносил гулять. И вскакивал, едва заслышав писк. И укачивал ночами. А утром с трудом продирал глаза и собирался в школу. Он удивительно тихо сидел в своей кроватке, когда я делал уроки. Внимательно наблюдал за мной, когда я отжимался и приседал. Его умненькие глазки всегда были сосредоточены на мне. Я был центром его вселенной.

А он – моей.

- Молодой человек, вы к кому?

- Я… к Никите Кареву. – Регистраторша шумно вздохнула. – Что?

- К нему сейчас нельзя. Вы кто?

- Я? Я брат. А… почему?

- А в реанимацию никого не пускают.

Реанимация? Как… реанимация?.. Оранжевые мячики апельсинов раскатились по полу. Врач же сказал, что ничего страшного…

- Эй, ты чего? Тебе плохо?

- Ч-чтоо?

- Парень, тебе плохо?

- Я могу с кем-нибудь поговорить?

Бабушка почти не замечала Китку. Во всяком случае, я не помню, чтобы она когда-нибудь взяла его на руки, поцеловала. Чего не скажешь про деда. Тот жалел малька, не спускал с рук. Было просто удивительно видеть их вместе – до того они были похожи. Когда дед прижимался щекой к пухлой щёчке с ямочкой, было впечатление, что это один и тот же человек. Просто в разном возрасте. Вот до чего они были похожи.

Всё изменилось, когда деда не стало. Однажды он не пришёл с работы. Утром уборщица открыла кабинет – а он сидит, откинувшись в кресле, давно холодный… Потом констатировали: инсульт.

После похорон бабушка закрылась в спальне, но её рыдания были слышны сквозь дверь. А потом она словно онемела. Всё делала молча. Перестала общаться с соседями и подругами. В доме стало невыносимо. Все почему-то разговаривали вполголоса. Задвинули в угол большой круглый стол, за которым всегда собирались большой компанией. К нам перестали ходить гости.

Но мне тогда было не до того. Никита болел – у него была двусторонняя пневмония. Наш сосед, мировое педиатрическое светило, приходил по вечерам и долго расспрашивал меня о состоянии братишки. Оставлял мне лекарства, научил делать уколы. Помню, как мне было страшно в первый раз прикоснуться к исколотой попке малька. Как я старательно протирал ваткой место укола, рисовал на ней йодную сетку. Как поил горькими лекарствами. Как до полного изнеможения ходил и ходил по комнате, укачивая измученного малыша.

Я помню, как перебил маму, когда она спрашивала какой торт мне купить на День Рождения – «Прагу» или «Птичье молоко».

- А кто будет с Никитой сидеть?

- Я попросила Елизавету Николаевну.

- Нет.

- Прости, что?

- Нет. У меня не будет Дня Рождения. Никита болеет.

- Но…

- Ты же знаешь, что он с чужими плачет. А у него и так температура. А будет реветь, ещё наорёт.

- Но Лёшенька…

- Нет, я сказал!

Вот так я и встретил свой тринадцатый День Рождения – с горящим маленьким тельцем в руках.

- Это вы к Кареву?

- Я.

- Идите в восьмой кабинет. Поговорите с врачом.

Китка рос умненьким, очень впечатлительным мальчиком. Помню, бабушка читала какую-то страшную сказку, в которой кто-то кого-то съел. Я еле успокоил братика, так он расплакался.

Ещё он очень любил музыку. Он был ещё совсем крохой, когда дядя Коля заметил, что стоит поставить пластинку с нежной негромкой мелодией – и малёк замирал, слушая. Особенно, почему-то ему полюбилась «Лунная соната». Чтоб он ещё в ней понимал - в три-то года?

- Ну, как, как это объяснить? – поражалась бабушка. - Ведь это и Витюшина была любимая вещь!

И надолго замолкала, вспоминая деда.

- Вы понимаете, что я обязан сообщить в милицию? – Врач оказался почти моим ровесником. – Я обязан…

- Ты моего братишку на ноги поставить обязан. С остальным я сам всё решу.

Небо за окном провисло чуть не до самой земли. Тяжкие тучи волоклись, цепляя брюхом за верхушки деревьев.

Неожиданно по ноге легко хлопнули. Прямо по ране. Я едва сдержался от того, чтобы не взвыть.

- Вижу, что разобрался. – Хирург недобро сощурился. – Сильно?

- Да нет… так… чтобы думали в другой раз…

- Балда! Я спрашиваю – тебя сильно зацепили?

Я пожал плечами:

- Нормально. Заживёт.

- Штаны снимай. – Он уже мыл руки. – Снимай-снимай, я посмотрю.

В первый свой школьный день Никитка пришёл в слезах:

- Мне сказали, что я не твой брат! Я тебе не родной!

«Суки». Нашёлся же доброхот. «Узнаю, кто натрепал, убью!»

Пришлось прижать его к себе:

- Ну, что ты… самый родной. – Я сидел перед ним на корточках и вытирал зарёванную мордочку. – Ты ж мой братка. Самый родной и любимый.

Никитка кинулся мне на шею:

- Лёшенька, я тебя люблю!

- И я тебя, родной. – Я гладил узкую спинку. – И я тебя.

Анестезия была качественной. Девять швов, а я почти ничего не почувствовал. Только повело маленько, когда со стола слезал. Врач, кстати, тоже оказавшийся Лёхой, шутливо треснул меня по загривку:

- Герой! Думать же надо! А если б инфекция?

- Я коньяком…

- Оно и видно, что за тебя коньяк думал. – Он осторожно вёл меня по коридору к своему кабинетику.

Помог лечь, стянул кроссовки, укрыл каким-то стареньким одеялом.

- Лежи. Сейчас наркоз отходить начнёт. Отлежишься, пойдёшь.

Лёха мотался по всему отделению, писал какие-то бесконечные назначения. Дождь мерно барабанил по подоконнику. Я уже почти уснул, когда меня потрясли за плечо:

- Ты как?

- Пойдёт. - Было больно.

- Ясно. Чаю хошь?

- Угу.

Щёлкнула кнопка закипевшего чайника. Лёха сходил куда-то и принёс тонко порезанный лимон, пачку печенья. Выставил на тумбочку сахар в кофейной банке, поставил щербатую кружку:

- Угощайся.

Беда пришла спустя два года, откуда не ждали. В то солнечное воскресное утро в наш дом постучали. На пороге стояла она – Лариска. Слегка располневшая, но всё такая же красивая.

- Я приехала за сыном, - коротко сообщила она.

И начались для нас хождения по мукам. Суд, потом второй, третий… комиссия за комиссией. Дед, царствие небесное, забирая ребёнка и не подумал о том, чтобы взять у стервы письменный отказ от ребёнка. Самое интересное, что когда дед оформлял малька на своё имя, ни одна собака в ЗАГСе и не подумала сказать ему о том, что нужен этот самый отказ.

Лариска жадно перебирала Никиткины шмотки – на нас, детях никогда не экономили, у нас всегда было всё самое модное и красивое. Я понять не мог как это – она что же, сдала нам Китку на хранение?! Как в ломбард?! Мой мир, моя вселенная безжалостно рушилась.

- Если бы мальчику было десять лет, - объясняла мне судья, - мы могли бы его самого спросить, с кем он хочет жить. А так – все права на стороне матери.

- Жестоко ты… - Лёха пристально смотрел на меня поверх стакана с чаем. – Перебор.