Читаем Старлинг Хаус онлайн бесплатно

Автор: Аликс Э. Харроу

Книга: Старлинг Хаус

Перевод и редактор:ПЕРЕВОД lenam.books (https://t.me/translationlenambooks)

В ЦЕЛЯХ ОЗНАКОМЛЕНИЯ! При распространении файла или же выставления фрагментов указывать меня.

Моим братьям

ОДИН

Иногда мне снится дом, которого я никогда не видела.

Точнее, почти никто не видел. Логан Колдуэлл утверждает, что он бросил это место на прошлых летних каникулах, но он еще больший лжец, чем я. Правда в том, что с дороги дом не видно. Только железные зубцы парадных ворот и длинная красная дорожка, да еще вид известняковых стен, перечеркнутых жимолостью и бархатцами. Даже памятная табличка перед домом наполовину заросла плющом, а буквы так заросли мхом из-за запущенности, что только название еще можно разобрать:

СТАРЛИНГ ХАУС

Но иногда в ранней зимней темноте сквозь платаны¹ можно разглядеть единственное освещенное окно.

Это забавный свет: насыщенный янтарный, дрожащий от ветра, совсем не похожий на гул уличного фонаря или тошнотворную синеву флуоресцентных ламп². Я думаю, что это окно — единственный свет, который я когда-либо видела, не исходящий от угольного завода на берегу реки.

В моем сне свет предназначен для меня.

Я следую за ним через ворота, по дороге, через порог. Мне должно быть страшно — о Старлинг Хаусе ходят истории, которые люди рассказывают только по ночам, полушепотом, под гулким светом крыльца, — но во сне я не колеблюсь.

Во сне я дома.

Видимо, это слишком надуманно даже для моего подсознания, потому что именно в этот момент я обычно просыпаюсь. Я появляюсь в полутьме комнаты мотеля с голодной, пустой болью в груди, которая, как я думаю, должна быть тоской по дому, хотя, наверное, я этого не знаю.

Я смотрю в потолок, пока на рассвете не погаснут фонари на парковке.

Раньше я думала, что они что-то значат, эти сны. Они начались внезапно, когда мне было двенадцать или тринадцать лет, как раз тогда, когда все герои моих книг начали проявлять магические способности, получать зашифрованные послания или что-то еще; конечно, я была одержима ими.

Я расспрашивала всех в городе о местечке Старлинг, но получала лишь косые взгляды и сосание зубов³. Я никогда не нравилась людям в этом городе — их взгляды скользили по мне, как будто я уличный попрошайка или кусок убитого на дороге, проблему которого они обязаны были бы решить, если бы смотрели прямо на него, — но Старлинги нравились им еще меньше.

Они считаются эксцентриками и мизантропами, семья сомнительного происхождения, которая на протяжении многих поколений отказывается участвовать в самых элементарных элементах гражданского общества Идена (церковь, государственная школа, продажа выпечки для добровольной пожарной команды), предпочитая вместо этого ютиться в том величественном доме, который никто, кроме коронера⁴, никогда не видел вживую. У них есть деньги — что, в общем-то, оправдывает все, кроме убийств, — но они не добываются ни углем, ни табаком, и никто, похоже, не может на них жениться. Семейное древо Старлингов — это безумное разрастание привитых ветвей и новых побегов, в котором полно чужаков и незнакомцев, появившихся у парадных ворот и присвоивших себе фамилию Старлинг, не ступив на порог самого Идена.

Принято надеяться, что и они, и их дом падут в выгребную яму и сгниют на дне, не вызывая ни скорби, ни памяти, и, возможно, освободят город от векового проклятия.

(Я не верю в проклятия, но если бы существовало такое понятие, как проклятый город, он был бы очень похож на Иден, штат Кентукки. Когда-то это был угольный округ номер один в стране, но теперь это просто участок берега реки, на котором ведется добыча полезных ископаемых, с электростанцией, прудом для сбора летучей золы и двумя Dollar Generals⁵. Это такое место, где остаются только те, кто не может позволить себе уехать, где вода на вкус как ржавчина, а туман поднимается с реки даже летом и задерживается в низинах до полудня).

Поскольку никто не стал рассказывать мне историю Старлинг Хауса, я придумала свою собственную. В таком городке, как Иден, не так уж много развлечений, и у меня было мало друзей моего возраста. Ты никогда не станешь очень популярным, если носишь одежду из ящика для пожертвований Первой Христианской церкви и воруешь школьные принадлежности, какой бы хитрой ни была твоя улыбка; другие дети чувствовали голод за улыбкой и избегали меня из дикой уверенности, что, если мы все вместе потерпим кораблекрушение, меня найдут через шесть недель ковыряющимся в их костях.

Поэтому я проводила много выходных, сидя скрестив ноги на матрасе в мотеле вместе с младшим братом и придумывая истории о домах с привидениями, пока мы оба не пугались так сильно, что вскрикивали от звука поворачивающейся дверной ручки в трех комнатах ниже. Я набирала лучшие из них в тайные часы после полуночи, когда Джаспер спал, а мамы не было дома, но никогда никуда их не отправляла⁶. В любом случае, я бросила все это много лет назад.

Однажды я рассказала маме о снах. Она рассмеялась.

— Если бы я читала эту чертову книгу столько раз, сколько ты, мне бы тоже снились кошмары.

На мой четвертый или пятый день рождения мама подарила мне экземпляр Подземелья — одно из старых изданий девятнадцатого века, в обложке из ткани цвета паутины, с серебряным шитьем названия. Книга была подержанной, возможно, украденной, и на внутренней стороне обложки были написаны чьи-то инициалы, но я читала ее столько раз, что страницы уже не сшивались.

Сюжет довольно прост: маленькая девочка (Нора Ли) открывает для себя другой мир (Подземелье), после чего начинаются галлюцинаторные приключения. Иллюстрации тоже не самые лучшие — это серия суровых литографий, которые находятся где-то между жутким и кошмарным. Но я помню, как смотрела на них до тех пор, пока их образы не задерживались на внутренней стороне моих век: черные пейзажи, преследуемые призрачными Чудовищами, бледные фигуры, затерянные среди спутанных деревьев, маленькие девочки, падающие в тайные места под землей. Глядя на них, я чувствовала себя так, словно заглянула в чужой череп, который знал то же, что и я: что за каждой улыбкой скрываются острые зубы, а под красивой кожей мира поджидают голые кости.

Я выводила имя автора кончиком пальца, рисовала на полях своих школьных работ с тройками: Э. Старлинг.

Она так и не опубликовала больше ни одной книги. Она не дала ни одного интервью. Единственное, что она оставила после себя, кроме Подземелья, — это дом, спрятанный среди деревьев. Может быть, именно поэтому я была так одержима ею. Я хотела увидеть, откуда она взялась, доказать себе, что она настоящая. Я хотела пройтись по ее тайной архитектуре, провести пальцами по ее обоям, увидеть, как трепещут на ветру ее занавески, и на мгновение поверить, что это ее призрак.

Прошло одиннадцать лет и сорок четыре дня с тех пор, как я в последний раз открыла эту книгу. Я вернулась домой сразу после похорон мамы, бросила ее в сложенный вдвое продуктовый пакет вместе с половиной пачки Ньюпорта, заплесневелым ловцом снов и тюбиком губной помады и засунула все это глубоко под кровать.

Наверняка страницы уже разбухли и покрылись плесенью; в Идене все гниет, если дать ему время.

Мне до сих пор иногда снится место Старлинг, но я больше не думаю, что это что-то значит. А даже если бы и значило — я бросила школу, подрабатываю в Tractor Supply⁷, у меня плохие зубы и брат, который заслуживает лучшего, чем этот тупиковый городишко, в котором мне не везет.

Мечты не для таких, как я.

Такие, как я, должны составлять два списка: что им нужно и что они хотят. Если ты умен, то первый список должен быть коротким, а второй ты сжигаешь. Мама никогда не понимала этого — она всегда хотела и стремилась, желала, вожделела и жаждала, пока не перестала, — но я быстро учусь. У меня один список, в нем одно дело, и оно не дает мне скучать.

Нужно работать в две смены и обчищать карманы; нужно вводить в заблуждение социальных работников и разламывать пополам замороженную пиццу, чтобы она поместилась в микроволновку; нужно покупать дешевые ингаляторы на сомнительных сайтах и лежать долгими ночами, прислушиваясь к хрипу и шипению дыхания Джаспера.

А еще есть конверт кремового цвета, который пришел из шикарной школы на севере после того, как Джаспер сдал экзамен PSAT, и сберегательный счет, который я открыла на следующий день после его получения и который мне удалось приумножить, используя многочисленные и значительные навыки, оставленные мне матерью, — хитрости, воровство, мошенничество, обаяние, вызывающий и совершенно неуместный оптимизм, — но этого все равно недостаточно, чтобы вытащить его отсюда.

Я считаю, что мечты — это как бродячие кошки, которые уйдут, если я перестану их кормить.

Поэтому я не придумываю истории о Старлинг Хаусе и не расспрашиваю о них других. Я не задерживаюсь, когда прохожу мимо железных ворот, и не смотрю вверх с замиранием сердца в груди, надеясь увидеть одинокий янтарный свет, который, кажется, светит из какого-то большого, незнакомого мира, предназначенного только для меня. Я никогда не достаю пакет с продуктами из-под кровати.

Но иногда, перед тем как заснуть, я вижу черные тени деревьев, поднимающиеся по стенам мотеля, хотя за окном лишь асфальт и сорняки. Я чувствую вокруг себя горячее дыхание Зверей, и я следую за ними вниз, вниз, вниз, в Подземелье.

ДВА

Серый февральский вечер вторника, и я возвращаюсь в мотель после довольно дерьмового дня.

Не знаю, что сделало его таким дерьмовым; он был примерно таким же, как и предыдущие и последующие дни, — безликое пространство часов, прерываемое двумя долгими прогулками по холоду от мотеля до работы и обратно. Просто мне пришлось целых восемь часов работать с Лейси Мэтьюз, человеческим эквивалентом несоленого масла, и когда в конце нашей смены в ящике не оказалось денег, менеджер одарил меня взглядом, как будто считал, что это моя вина, а так оно и было. Просто вчера выпал снег, и его унылые остатки гниют в водосточных трубах, пропитывая дыры в моих теннисных туфлях, а я заставила Джаспера взять хорошее пальто сегодня утром. Просто мне двадцать шесть лет, и я не могу позволить себе чертову машину.

Меня могли бы подвезти Лейси или ее кузен Лэнс, который работает по ночам в колл-центре. Но Лэйси прозондировала бы меня, а Лэнс остановился бы на Кладбищенской Дороге и потянулся к верхней пуговице моих джинсов, и я бы, наверное, позволил ему, потому что мне было бы приятно, а мотель находился бы довольно далеко от его пути, но позже я бы уловил его запах на своей толстовке — обычный, кислотный запах, похожий на желтые лепешки мыла в туалетах на заправках, и почувствую такую глубокую, такую абсолютно плоскую апатию, что мне захочется вытащить пакет с продуктами из-под кровати, просто чтобы убедиться, что я еще могу хоть что-то чувствовать.

Итак: я иду пешком.

От Tractor Supply до мотеля четыре мили — три с половиной, если срезать за публичной библиотекой и пересечь реку по старому железнодорожному мосту, что всегда приводит меня в странное, кислое настроение.

Я проезжаю мимо блошиного рынка и стоянки для автофургонов, мимо второго Dollar General и мексиканского заведения, занявшего старое Hardee's⁸ здание, прежде чем свернуть с дороги и пойти вдоль железнодорожных путей на землю Грейвли. Ночью электростанция выглядит почти красиво: огромный золотой город, освещенный так ярко, что небо становится желтым и отбрасывает длинную тень позади тебя.

Уличные фонари гудят. Скворцы щебечут. Река поет сама с собой.

Старый железнодорожный мост заасфальтировали много лет назад, но я люблю ходить по самому краю, где торчат шпалы. Если посмотреть вниз, то можно увидеть, как в щели проносится Мад Ривер⁹, черное небытие, поэтому я смотрю вверх. Летом берега так заросли жимолостью и кудзу¹⁰, что ничего не видно, кроме зелени, но сейчас можно разглядеть подъем и опускание земли, углубление старой шахты.

Я помню ее широко раскрытой пастью, черной и зияющей, но город заколотил ее досками после того, как какие-то детишки осмелились пройти мимо знаков ОПАСНО. Люди делали это много раз до этого, но в ту ночь поднялся туман — туман в Идене надвигается густо и быстро, такой тяжелый, что почти слышно, как он стелется рядом с тобой, — и один из них, должно быть, заблудился. Тело так и не нашли¹¹.

Река теперь поет громко, как сирена, и я напеваю вместе с ней. Меня не прельщает холодная чернота воды внизу — самоубийство — это сложенная рука, а я не бросаю, — но я помню, каково было там, внизу, среди костей и донных обитателей: так тихо, так далеко за пределами скребущей, стремящейся, скрежещущей работы по выживанию.

Просто я устала.

Я уверена, что Мистер Коул, школьный психолог, назвал бы это «кризисной точкой», когда мне следует «обратиться к своей сети поддержки», но у меня нет сети поддержки. У меня есть Бев, владелица и управляющая мотеля Сад Идена, которая обязана позволить нам жить в номере 12 без арендной платы из-за какой-то сомнительной сделки, которую она заключила с мамой, но не обязана любить это. У меня есть Шарлотта, местный библиотекарь и основательница Исторического Общества Округа Муленберг, которая была достаточно мила, чтобы не запрещать меня после того, как я подделала адрес улицы, чтобы получить читательский билет, и продала стопку DVD через Интернет. Вместо этого она просто попросила меня больше так не делать и угостила чашкой кофе, такого сладкого, что у меня заболели зубы. Кроме них, есть только адская кошка — злобная бязь, которая живет под мусорным баком в мотеле, и мой брат.

Жаль, что я не могу поговорить с мамой. Она давала ужасные советы, но сейчас мне почти столько же лет, сколько было ей, когда она умерла; представляю, как бы я поговорила с подругой.

Я могла бы рассказать ей о Стоунвудской Академии. Как я передала Джасперу выписки и заполнила все формы, а потом уговорила их сохранить за ним место в следующем семестре, если я оплачу обучение до конца мая. Как я уверяла их, что это не будет проблемой, говорил легко и непринужденно, как она меня учила. Как мне придется в четыре раза увеличить свои сбережения в ближайшие три месяца, работая на минимальной зарплате, которая старательно не превышает тридцати часов в неделю, чтобы не выдавать медицинскую страховку.

Но я найду способ, потому что мне это нужно, и я пройду босиком через ад ради того, что мне нужно.

Мои руки холодные и синие в свете телефона. Эй, Панк, как продвигается доклад по книге?