Читаем Сталинский неонеп онлайн бесплатно

Вадим Роговин

Том 3. СТАЛИНСКИЙ НЕОНЭП (1934—1936 годы)

Введение

Солона вода, и хлеб твой горек,

Труден путь сквозь толщу прошлых лет,

Нашего величия историк,

Нашего страдания поэт.

Только б ты не допустил ошибки,

Полуправды или лжи,

Не смешал с гримасами улыбки

И с действительностью миражи.

М. Алигер

Восстановление исторической правды о сталинизме представляло длительный, противоречивый и драматический процесс. После смерти Сталина расчёт с наследием сталинизма осуществлялся сугубо половинчато и сопровождался многочисленными попятными движениями. Правящая бюрократия оказалась не способной к развенчанию сталинистских идеологических стереотипов и возрождению подлинно марксистского менталитета не только из-за своей косности и невежества. Социальный инстинкт, интересы самосохранения подсказывали ей, что развенчание насаждавшихся на протяжении нескольких десятилетий идеологических и исторических мифов опасно: оно неумолимо должно вести к устранению её с политической арены как узурпатора власти партии и народа.

Любая идеология представляет не что иное, как проект переустройства либо консервации сложившихся общественных отношений. К идеологическим мифам относятся ложные прогнозы, иллюзорные политические программы, несбыточные социальные проекты. Постсталинистские режимы, возглавляемые ограниченными и хвастливыми партократами, были не менее щедры на велеречивые и радужные обещания «светлого будущего», чем сталинский тоталитарный режим. Крах этих обещаний (от построения к 1980 году коммунистического общества до перестроечной «революции сверху», якобы несущей «социалистическое обновление») жесточайшим образом скомпрометировал в сознании миллионов советских людей коммунистическую идею. Это явилось одним из решающих факторов, позволивших реакционным силам после подавления «странного путча» в августе 1991 года осуществить беззаконный разгон коммунистической партии и открыто провозгласить программу реставрации капиталистических отношений в республиках распавшегося Советского Союза.

После этих трагических событий новая, прокапиталистическая власть перешла к насаждению идеологических мифов о скорых благодетельных последствиях «рыночных реформ». Непредвзятый поиск истины снова был вытеснен худшим видом идеологии — воинствующей социальной демагогией, представляющей, по удачному выражению советского философа М. Лифшица, «уродливый двойник демократии» [1].

Идеологические мифы, однако, не могли бы оказывать столь сильное дезориентирующее влияние на массовое сознание, если бы они не подкреплялись историческими мифами. Такого рода мифы всегда, а особенно в кризисные эпохи, выступали излюбленным духовным оружием реакционных политических сил. В отличие от псевдопрогнозов и нереальных обещаний они представляют не продукт политического заблуждения или социальной демагогии, а результат исторического невежества либо сознательного замалчивания одних фактов и тенденциозной интерпретации других.

В принципе мифы, касающиеся прошлого, развенчать легче, чем демагогические проекты «судьбоносных» преобразований, обнаруживающие свою несостоятельность лишь в ходе их проверки социальной практикой. Для опровержения исторических мифов необходимо восстановить действительные факты прошлого, скрывавшиеся или искажавшиеся заинтересованными в этом политическими силами. Однако на такой путь — очищения исторической правды от многочисленных мифологических напластований сталинской школы фальсификаций — косная постсталинская бюрократия не могла и упорно не желала встать.

Даже в лучшие времена хрущёвской «оттепели» в «партийных документах» и исторических работах, посвящённых тому, что тогда именовалось «культом личности и его последствиями», содержались многочисленные оправдания ошибок и преступлений сталинской клики. Да и как могло быть иначе, если у власти оставались запятнанные соучастием в сталинских преступлениях представители этой клики и взращённые ею партократы, обязанные своему выдвижению «большому террору».

Осудив наиболее одиозные и криминальные деяния Сталина, Хрущёв не решился довести свои разоблачения даже до пересмотра фальсифицированных процессов 30-х годов и «ограничил» преступную деятельность Сталина периодом, последовавшим за убийством Кирова. Советская историография хрущёвского периода сохраняла в неприкосновенности версии внутрипартийной борьбы 20—30-х годов, согласно которым Сталин «отстоял ленинизм» в борьбе с «антипартийными» течениями в ВКП(б). Она не сделала ни единого шага к переосмыслению идейного наследия и политической роли оппозиционных сил в ВКП(б) и международном коммунистическом движении. Над несколькими поколениями советских учёных продолжал довлеть запрет на сколько-нибудь объективное исследование и освещение данной проблематики.

Отстранение Хрущёва от власти в 1964 году означало долговременную победу консервативных сил в руководстве КПСС. Брежневско-сусловское руководство наложило табу на всякую критику Сталина и сталинизма, на пересмотр бесчисленных идеологических и судебных подлогов.

Лишь с 1987 года, на гребне обманчивой «перестройки», в советской официальной идеологии аморфный термин «культ личности Сталина», мало что дающий для понимания трагедии большевистской партии и советского народа, был заменён термином «сталинизм», впервые выдвинутым левой оппозицией 30-х годов. На основе начавшегося восстановления исторической правды открывалась возможность реконструкции логической цепи ошибок и преступлений сталинизма и раскрытия подлинно социалистической альтернативы исторически сложившемуся течению событий, той, что обосновывалась левой оппозицией в ВКП(б).

Однако с 1989 года прокапиталистические силы, захватившие ведущие политические и идеологические позиции в СССР, заменили критику сталинизма злостным извращением марксистской теории и революционной практики большевизма. Итогом этого стала реставрация (хотя и с обратным, негативным знаком) основного тезиса сталинистской пропаганды: «Сталин — верный продолжатель дела Ленина и Октябрьской революции».

Тем самым вновь были закрыты пути к объективному изучению основных этапов и сущности антибольшевистского, бонапартистского переворота, осуществлённого сталинской кликой. Место прежних мифов заняли не менее произвольные и фантастические мифы и исторические подлоги.

Ведущее место среди фальсификаторов 80—90-х годов принадлежало ренегатам коммунизма из среды партократов и псевдоучёных, сделавших карьеру на апологетике «реального социализма» и «борьбе с буржуазной идеологией». Подобное отступничество от коммунистических убеждений встречается в истории не впервые. Однако такого рода отступники приходили к своему новому идеологическому кредо разными путями. Можно не соглашаться, например, с идеями М. Джиласа, но нельзя не признать, что они родились в процессе мучительных духовных исканий и за их пропаганду автор расплатился долгими годами пребывания в «коммунистической» тюрьме. Ничего похожего нельзя сказать про бывших высокопоставленных партократов типа Ельцина или Яковлева и бывших ортодоксальных историков и философов типа Волкогонова или Ципко. Поспешное обличение ими «коммунистического режима» возникло не на основе самостоятельного идейного поиска, а на основе механического репродуцирования исторических версий, пущенных в обращение наиболее реакционной частью белоэмигрантских публицистов 20-х годов, западных советологов времён холодной войны и советских диссидентов 70—80-х годов.

На первый взгляд, работы, принадлежащие перу историков-профессионалов антикоммунистического толка, откуда черпают свои аргументы нынешние российские «демократы», производят более благоприятное впечатление, чем сталинистские и постсталинистские учебники истории. Их авторы избегают грубых и откровенных исторических передержек, используют более широкий круг источников, приводят более достоверные статистические данные и расчёты, чем официальная советская историография 30—80-х годов. Однако эти антикоммунистические труды также созданы под влиянием определённого политического заказа. Что же касается современной российской антикоммунистической публицистики, то она тенденциозна и предвзята в ещё большей степени: вся её «аргументация» сводится к кликушеским проклятиям в адрес большевизма. Подобно тому, как сталинисты многократно пытались прикрыть «окончательной гробовой плитой» ненавистный им «троцкизм», так и нынешние демократы стремятся наложить такую же «гробовую плиту» на весь «коммунистический эксперимент» и «утопическую» коммунистическую идею.

В этой книге я не вступаю в прямую полемику с нынешней исторической мифологией, полагая, что правдивое изложение и освещение событий одного из самых трагических периодов новейшей отечественной и мировой истории позволит читателю самому убедиться, какова истинная цена аргументов людей, с упоением отдавшихся антикоммунистической истерии. Ограничусь только перечислением здесь основных исторических мифов, опровержению которых служит данная работа.

Первый миф сводится к суждениям о безраздельном господстве «командно-административной системы» на всех этапах развития советского общества. Между тем данное понятие не тождественно даже понятию «сталинизм»: существовавшая при Сталине социально-экономическая система не была всецело и неизменно административной. Это относится в особенности к периоду, рассматриваемому в данной работе. «Сталинский неонэп» 1934—1936 годов характеризовался известной либерализацией экономических отношений, частичным возвращением к рыночным механизмам, разрушенным в предшествующие годы.

Второй миф касается политической жизни и борьбы в советском обществе. Он сводится к объявлению всех жертв сталинских репрессий «кроликами» (пользуясь выражением А. Солженицына), не оказывавшими никакого сопротивления тоталитарному режиму. Этот миф насаждался как антикоммунистической историографией, утверждавшей, что в 30-е годы в партии не существовало серьёзной оппозиции, так и Хрущёвым и его подголосками, экстраполировавшими свою былую веру в «величие» Сталина на всю партию. Известный вклад в поддержание этого мифа внесли реабилитационные кампании 50—80-х годов, в ходе которых делался вывод о произвольности и сфабрикованности всех политических обвинений, предъявлявшихся жертвам сталинского террора.

В пользу версии об абсолютной «монолитности» партии в 30-е годы и ослеплённости всех коммунистов тех лет культом Сталина, казалось бы, свидетельствуют широко известные мемуары очевидцев, в том числе узников сталинского режима, прозрение которых наступало только в тюрьмах и лагерях. Однако эти мемуары принадлежат, как правило, представителям младшего поколения элитарных слоёв тогдашнего советского общества (например, Е. Гинзбург, О. Адамовой-Слиозберг), которые до своего ареста были далеки от каких-либо оппозиционных настроений. Те же, кто были действительно причастны к оппозиционным элементам партии, не смогли оставить свидетельств о настроениях и поведении своей среды, поскольку они были почти полностью выжжены в годы великой чистки. Лишь в последние годы появились воспоминания нескольких уцелевших «троцкистов», которые дополняют свидетельства, принадлежавшие старым большевикам — «невозвращенцам». Нет оснований сомневаться в том, что идейные настроения этих людей, сумевших вырваться из СССР и тем самым избежать гибели в сталинских застенках (Раскольников, Райсс, Кривицкий, Бармин, Орлов), разделялись большинством деятелей старой партийной гвардии, истреблённых в 30-е годы.

Реконструкции реальных политических процессов, происходивших в то время в партии и в стране, способствует также анализ недавно обнародованных архивных документов, позволяющих полнее представить деятельность антисталинских оппозиций в 30-е годы. Этот анализ показывает, что, наряду с новыми оппозиционными группами (Сырцова — Ломинадзе, Рютина — Каюрова, А. П. Смирнова — Эйсмонта и др.), в СССР продолжала действовать левая оппозиция, которая оставалась наиболее массовым политическим движением, противостоявшим сталинизму. Как сможет убедиться читатель этой книги, работы оппозиционеров, не капитулировавших и не сломленных тоталитарным режимом, неведомыми для сталинских опричников путями переправлялись к Троцкому и публиковались на страницах «Бюллетеня оппозиции». Коммунистическое оппозиционное подполье обладало альтернативной сталинизму программой по всем коренным вопросам мирового революционного движения и социалистического строительства в СССР. Страхом по поводу возможного усиления влияния этого движения в партии и стране и объяснялась непрерывно ужесточавшаяся свирепость сталинской репрессивной машины по отношению к «троцкистам».

Специфика осуществлённого Сталиным антибольшевистского переворота, переросшего в превентивную гражданскую войну против всей плеяды большевиков-ленинцев, состояла в том, что он происходил под прикрытием нескончаемых заверений о верности делу Ленина и Октябрьской революции. Тщательно скрывая — даже от своего ближайшего окружения — подлинные мотивы и цели своего политического поведения, Сталин маскировал все свои политические акции псевдомарксистской фразеологией и грубо подтасованными цитатами из ленинских трудов.

Утверждению единоличной власти Сталина в СССР и в международном коммунистическом движении способствовали объективные исторические обстоятельства, которые он умело использовал и на которых ловко паразитировал. Главным из них было существование Советского Союза во враждебном капиталистическом окружении. Именно этим обстоятельством Сталин обосновывал закрытость советского общества, предельное сужение информационного пространства в стране, насаждение атмосферы безгласности и секретности. В результате большинство советских людей не представляло действительных масштабов политических репрессий, одни социальные группы были лишены информации о тяготах и бедствиях, выпадавших на долю других. Можно не сомневаться в том, что если бы в 30-е годы существовала система зарубежных радиопередач, через которую до советских людей могли доноситься идеи и разоблачения Троцкого, Сталину было бы намного сложнее осуществлять свои наиболее зловещие акции.