Читаем Сталинград - 4 онлайн бесплатно

— Кулак-то убери, Кремень. Немцу тоже любопытно, сколько у нас осталось рук, —

Копылов поймал меня за левое запястье и дёрнул вниз.

Я успел увидеть над краем пролома серое утро, рваную ферму и тёмную полоску стены у галереи, потом ударился щекой о шинель, которую мне подложили под голову. Кирпич перед лицом прыснул крошкой. Стена толкнула в рёбра, но выстрела я почти не услышал. В правом ухе тонко сверлило, в левом шуршало, словно там растирали сухой песок.

— Это ты ему кулак показывал? — Копылов шевельнул губами у самого моего лица. Голос доходил рваными кусками. — Погоди, он сейчас тебе в ответ всю пятерню оторвёт.

Я дёрнул руку, получилось слабее, чем хотелось. Копылов отпустил сам, чтобы не унижать меня ещё сильнее, и здоровой рукой сгрёб c края два обломка кирпича. Вторая висела на грязной косынке, локоть прижат к боку, но он и одной работал быстро, зло, подбирая камни так, чтобы между ними осталась щель в два пальца.

— Оттуда? — я показал глазами на галерею.

Он мотнул головой и ткнул подбородком выше, к перебитой балке. Пуля пришла сверху, с привычного сектора, галерея молчала.

В этом и была вся мерзость.

Оладьин лежал дальше по стене, прижав щеку к прикладу ДП. Диск он ещё ночью сунул под ватник и теперь вынул тёплым, с запотевшим железом. Хорьков сидел у его сапог и держал ладони чашей под приёмником, будто мог поймать выпавший патрон. Черных я не видел. Над нами едва заметно посыпалась пыль с фермы, значит, он уже вполз на свою лежку и пристраивал винтовку поудобнее. Внизу стукнула жестянка. Кто-то попытался выругаться, Катя ответила таким голосом, что ругань оборвалась на середине.

Копылов высунул через щель кусок доски, повёл им влево, остановил, поднял на ладонь. Серое утро приняло доску спокойно. Тогда он сдвинул её к пролому, откуда вчера лезли немцы. По дереву тут же щёлкнуло, край разлетелся щепой.

— Старое место помнят, — проговорил он, глядя на доску. — Сюда бьют, к окну. Под лестницей пару раз попробовали, а галерею будто господь своей полой прикрыл.

Оладьин покосился на него и погладил кожух пулемёта обожжённой ладонью.

— Господь туда без сапёра не полезет. У него сапоги казённые, портить жалко.

— Вот и ты береги казённое, — отозвался Копылов. — Пока команды нет, Прохор, железом не звени.

Оладьин хотел сплюнуть через плечо, вспомнил про меня и только надул губы. Хорьков отвёл глаза. У его колена лежала обойма, патроны из которой он без толку пытался вставить в диск. Немецкие были похожи на наши ровно настолько, чтобы голодный боезапас каждый раз давился слюной.

Снаружи ударили сразу с трёх мест, я почувствовал это по стене. Верхний кирпич дрогнул под локтем, справа за проломом вспухла пыль, над головой по железу пробежала очередь, и ферма ответила частым звоном. Копылов навалился мне на плечи, хотя я уже лежал. Его лицо оказалось рядом, чёрное от копоти, с белыми трещинами у рта.

— Оладьин, окно держи. Хорьков, голову за кладку, тебе она ещё пригодится. Дорохов, нижний лаз закрой!

Старшина появился из темноты под лестницей с дверцей от разбитого шкафа. Обожжённая рука у него была замотана до локтя, деревяшку он волок другой рукой и животом подталкивал в нужную сторону. Снизу Катя что-то крикнула, Дорохов даже не обернулся.

— Слышу я тебя, — рявкнул он туда. — Глухих тут уже и без меня набралось, я пока в запас не записывался.

Он поставил дверцу поперёк низкого прохода, но не закрыл его наглухо, оставив узкую щель у пола. Потом просунул туда ствол и прижался бородой к обмотанной руке. Книга под ватником мешала ему лечь. Старшина сердито вытащил её, сунул за камень рядом и сверху положил жестянку с письмами. Каждая вещь нашла место до того, как он снова взялся за оружие.

Немцы били коротко, слаженно и целенаправленно: один ствол пробовал пролом, другой царапал ферму, третий швырял пули по нижней стене. Огонь не шёл внутрь, только щупал нас, заставлял отвечать, ждал, где оживёт дом.

Я поднял руку вверх, развернув ладонью к Оладьину. Он увидел, почитал жест и не выстрелил, только прижал ладонь к диску и замер. Хорьков дышал ему в плечо, стараясь делать это тише, хотя немец снаружи всё равно не мог его услышать.

Пуля ударила в дверцу у Дорохова. Тонкая доска лопнула, старшина отдёрнул щеку, затем снова приложился к щели. Копылов посмотрел на меня, вопрос был написан на лице. Я качнул головой.

Молчать!

В проломе мелькнуло серое плечо. Хорьков дёрнулся, но Оладьин успел поймать его за ворот и прижать к полу.

— Не твой, — процедил пулемётчик. — Твой сам придёт, наступит на ногу и попросит огоньку.

Серое исчезло. За стеной прокатился одиночный выстрел, пуля прошла выше. Немец ждал нашего ответа, но получил только осыпавшуюся известь.

Между проломом и галереей лежала полоса пустыря, иссечённая воронками. Там ничего не двигалось; ни вспышки, ни каски, ни осторожного зеркальца над камнем, даже огонь, гулявший по остальным углам, обходил эту полосу. Слева стена дышала пылью, справа скрежетало железо, а посередине оставался ровный проход к тёмному рту галереи.

Беленький подполз со стороны лестницы. Бок у него был затянут побуревшей от крови тряпкой, карабин волочился на ремне. Он посмотрел через низкую щель, потом на меня. Обычно рот у него поспевал за глазами, теперь же он долго молчал, и от этого мне стало холоднее, чем от инея на кирпиче.

— Там нас ждут, — выговорил он наконец. — Только очень воспитанные попались: приглашение положили, а сами из комнаты вышли, — он сказал это, даже не улыбнувшись.

За спиной у Беленького поднялся молодой боец, его лицо я уже видел у пролома, но имени в памяти так и не удержал. Он стоял на коленях и смотрел в открывшуюся полосу, потом поправил ремень винтовки и потянулся к лазу, словно увидел там дорогу домой.

Я стукнул камнем по кирпичу.

Парень обернулся. Я провёл ладонью поперёк горла и показал вниз. Он замялся. Галерея лежала прямо перед ним, а дальше за ней можно было вообразить всё, что требовалось измученному человеку: связных, котельную Мезенцева, санитаров, ведро воды.

Копылов поймал бойца за ремень и усадил возле стены.

— Как зовут?

Боец моргнул, такого вопроса он ждал меньше всего.

— Лунёв Антон.

— Вот и сиди, Антон Лунёв, где командир указал, пока зад к кирпичу не примёрзнет. Фамилия у тебя одна, другой немец не выдаст.

Да, за этим нужен глаз да глаз. Успеть бы окликнуть раньше, чем он полезет под пулю.

Лунёв чуть привстал, устраиваясь на кирпичном крошеве, верх его каски на миг приподнялся над кладкой.

Со стороны галереи тут же хлопнуло, на каске появилась светлая царапина, а сам боец съехал на пол, схватившись за голову. Копылов сорвал с него каску и провёл пальцем по металлу. Пуля прошла вскользь, даже не поцарапав кожу.

— Воспитанные, говоришь? — Копылов положил каску Антону на колени. — Ещё раз елозить будешь, поклон ниже делай.

Беленький ничего не сказал, задумчиво глядел на борозду в стали.

Антон провёл по ней ногтем, палец дрожал. Выстрел ушёл в камень, но от него у всех остался привкус железа во рту. Парень попробовал снова надеть каску, но руки не слушались, ремешок не попадал под подбородок. Копылов не помог, держал бойца за ворот и ждал, пока тот отойдёт.

— Пуля меня нашла, — сказал Лунёв, когда пряжка наконец легла в петлю.

— Нет, ты ей сам голову подставил.

— Всё одно рядом прошла.

— Рядом — это когда ты лежишь, а она ищет. Сейчас ты сам показал ей каску, поманил.

Антон хотел возразить, видно было, как у него готовится слово: подбородок пошёл вперёд, ладонь сжала ремень винтовки, рот приоткрылся, потом он подумал и проглотил ответ. Беленький подвинулся, освобождая место у стены, но Лунёв не сел. Ему требовалось сделать что-нибудь немедленно, чтобы не остаться человеком, которого только что оттащили от смерти за шиворот.

— Пойду патроны принесу.

— Какие? — спросил Копылов.

Антон оглянулся на наш стол, где лежала кучка немецких и горсть наших, и замолчал.

— Вот когда тебя попросят, тогда принесёшь, — сказал Копылов. — Пока запомни одно: тебя окликнули — ты услышал.

Он отпустил ворот. Антон сел рядом с Беленьким и опустил затылок ниже кладки не из покорности, а сначала проверил расстояние до края ладонью, оставив над каской ещё с палец кирпича. Беленький заметил, перевёл взгляд на меня и чуть шевельнул бровью. Его шутка про воспитанных немцев обернулась в то, что оба теперь пригнулись одинаково низко.

Снаружи по пустой полосе прошёл ветер. Пыль потекла к галерее и легла на то место, куда Антон собирался ступить. Следов там не было, именно поэтому оно выглядело дорогой.

Немец получил то, чего добивался: увидел, что возле пролома есть люди, и показал, какую дорожку разрешает нам считать пустой.

После этого выстрела огонь начал редеть. Очередь прошла над фермой, дважды щёлкнуло у окна, затем стена перестала вздрагивать. В моём ухе продолжал шуршать песок, поэтому тишину я заметил по людям: Хорьков поднял брови, Оладьин отнял щеку от приклада, Дорохов вынул ствол из щели и прислушался.

Копылов положил мне ладонь между лопаток.

— Лежи.

Я уже подтягивал под себя левое колено, пытаясь встать, но бок сразу налился жаром. Правую руку попытался поставить на кирпич, но она согнулась, словно чужая, и мир ушёл вправо. Я успел упереться лбом в стену, прежде чем Копылов вернул меня на шинель.

— Хотел… телефон… проверить, — с трудом выдавил я. Горло ободрало каждым словом.

— Телефон от твоего вида не воскреснет.

— Провод.

— И провод тоже.

Он подхватил меня под ремень. Одной здоровой рукой, коленом и злостью развернул ногами к лестнице. Я пытался удержаться за кирпич, пальцы скользнули по пыли. С каждым рывком ожог на боку тёрся о ватник, под повязкой будто водили наждаком.

— Пусти… сам… дойду, — в горле жгло огнём.

Копылов приблизил лицо, чтобы я разобрал слова.

— Ты уже дошёл из-за Волги сюда, пока что норма выполнена. Теперь будешь командовать тем, что ещё можешь поднять, головой, к примеру, хотя и она у тебя едет.

Я вцепился ему в ворот, Копылов не отстранился. Его плечо под косынкой дёрнулось, лицо посерело, но он доволок меня до лестницы и позвал Дорохова. Они оттащили меня вниз вдвоём; старшина держал за пояс, Копылов под колени. Мои ноги задевали ступени, каждый удар отдавался в висках белой вспышкой, и после третьей ступени я перестал считать.

В подвале пахло мокрой шерстью, кровью и немного карболкой, от печной стены тянуло холодом. Катя сидела над Савкой и перевязывала его, зажав зубами край бинта. Свет коптилки падал ей на руки, пальцы были красные у ногтей и серые на сгибах. Она не подняла головы, пока не затянула узел.

— К стене его, — велела Катя. — На левый бок кладите, не заденьте правый.

— Он телефон собрался чинить, — Копылов опустил мои ноги. — Ты бы объяснила больному, что у тебя тут очередь.

Катя оторвала лишний кусок бинта и посмотрела на меня. Глаза у неё провалились, на нижней губе засохла тонкая полоска крови. Видимо, сама прикусила, когда тянула повязку.

— Объяснять буду после того, как сниму с него ватник. Если повязка опять прилипла, он у меня сам себя услышит.

Я услышал достаточно.

Копылов поставил у стены пустой телефонный ящик, из которого свисал обрывок провода, старшина следом принёс сам аппарат, положил трубку мне на грудь и начал разматывать конец. Изоляция была перебита у самого ввода, медь потемнела.

— До кладки дошёл, — Дорохов показал мне обрыв. — Дальше линия мёртвая. Снаружи искать надо, внутри я всё руками прощупал.

— Я пойду.

Катя разрезала узел моей повязки, я вдохнул слишком глубоко и потерял остаток голоса. Она дождалась, пока снова смогу смотреть, затем сняла присохшую ткань одним коротким рывком.

— Куда ты пойдёшь? — спросила она. — Вот это возьмёшь с собой?

Она коснулась кожи у нижнего края ожога. Под пальцами вспыхнуло до паха, я рефлекторно дёрнул коленом и задел телефон. Трубка упала на пол.

— Бок грязный, повязка сухая, новых почти не осталось. Кожа горячая после лестницы, потому что ты её содрал, но гноя здесь я не вижу. Ещё раз протащишь себя по кирпичу, тогда можешь идти куда угодно, только вернёшься уже к Дорохову в книгу.

Старшина поднял трубку и вытер её рукавом.

— В книге и без того тесно, товарищ младший лейтенант, нам там делать нечего.

Катя бросила на него быстрый взгляд. Дорохов запихнул книгу поглубже за пазуху и принялся раскладывать на ящике то, что принёс сверху. Карабин Копылова лёг стволом к стене, рядом он положил винтовочную обойму, которую Оладьин отдал как бесполезную для его пулемёта, потом снял с плеча пустую одностволку Егора Ильича. Он открыл её, дунул в чистый патронник и закрыл. Курок глухо щёлкнул.

— Эта только видом воюет, — проговорил старшина. — На вид злая, внутри сквозняк. Оставлю у лестницы для острастки, молодому спину выпрямляет.

Из жестянки он вынул письмо, сложенное вчетверо, поправил загнутый угол и вернул обратно. Ротную книгу положил сверху. Потом снял с себя автомат, заглянул в магазин и больше ничего не сказал. По тому, как медленно он вернул магазин на место, было понятно без слов, сколько там осталось.

Копылов принёс винтовку Лунёва и две горсти разных патронов, завёрнутых в тряпки. Одни подошли к винтовке, другие он положил отдельно, трофейные и бесполезные для нашего оружия. Следом Оладьин спустился с диском под ватником, но разбирать его пока не стал, положил возле себя и смотрел, как мы раскладываем остальное.

Я потянул к себе книгу, Дорохов накрыл её здоровой ладонью.

— Люди? — сказал я.

— Люди перед тобой.

— Не все.

— Которых нет, в книге от этого не прибавится.

Он говорил упрямо, но книгу всё-таки открыл. Не на списке, на чистом обороте листа, куда ещё не въелись чужие фамилии. Положил поперёк страницы обломок карандаша и посмотрел на меня, писать не спешил, будто думал, что стоит поставить число, и оно начнёт командовать людьми вместо нас.

— Не головы считай, — сказал я. — Руки.

Дорохов перевёл взгляд на мою правую. Она лежала на животе и не отзывалась никак, пока я не помогал ей левой.

— У тебя одна, — сообщил он.

— У Копылова тоже, вместе уже получается человек.

— Очень скверный человек.

Копылов, стоявший на ступени, услышал своё имя и повернулся.

— Если решили поделить, здоровую половину оставьте при мне.

— Твоя половина пусть себе командует, — сказал Дорохов. — Потом решим, кому она принадлежит.

— Нет, так не пойдёт, — сказал я. Давайте предметами.

Дорохов пожал плечами, мол, как знаешь, командир, и мы начали раскладывать всё, чем ещё держался дом.

Автомат старшины лёг возле его обожжённой руки. Магазин он не снял, просто поставил оружие на предохранитель и развернул рукоятью к себе. Это значило, что никому другому его не отдаст, пока сам может нажать спуск. Пустую одностволку он сдвинул к лестнице, рядом поставил ведро. Я ткнул пальцем в ружьё.

— Кто кроме Захара знает, что оно пустое?

— Все.

— Антон не знает.

Дорохов посмотрел на Лунёва. Тот сидел внизу лестницы, ощупывая пальцами светлую борозду на стали каски, и делал вид, что не слышит нас.

— Сейчас скажу.

— Не скажи, покажи патронник.