Читаем Сталин (Том 1) онлайн бесплатно
Лев Троцкий
Сталин (том 1)
Под ред. Ю. Г. Фельштинского
Первый том книги состоит из предисловия, незаконченного автором и скомпанованного по его черновикам, и семи глав, отредактированных Л. Троцким для издания на английском языке.
ЛЕВ ТРОЦКИЙ О СТАЛИНЕ И "РОССИЙСКОМ ТЕРМИДОРЕ".
НЕКОТОРЫЕ ИСТОРИЧЕСКИЕ ПАРАЛЛЕЛИ
Работа над биографией Сталина окончательно решила судьбу Льва Давидовича Троцкого. Как в случае с Салманом Рушди, литературный труд послужил основанием для вердикта о смертной казни. Да и характер этих актов един. И тот и другой, пользуясь терминологией министра иностранных дел Исламской Республики Иран Али Акбара Велаяти, носил не политический, а религиозный характер: ни отменить, ни изменить их не мог никто.
Вынося свой приговор, покойный имам Хомейни защищал принципы ислама. Сталин тоже защищал не только себя. Пережить личные нападки, пусть со скрежетом зубовным, он мог и тогда, когда они имели для него хоть какое-то значение, а позже и их научился использовать во благо и для укрепления собственного авторитета. Рукопись Троцкого была опасна не пикантными биографическими подробностями. Она покушалась на сами устои, на которых стоял Сталин и зиждилось то, что впоследствии назвали сталинщиной: его понимание диктатуры пролетариата, задач партии, ее классовых позиций, роли государства, аппарата, номенклатуры, соотношения системы и человека. Отдавая приказ об уничтожении автора, Сталин не только стремился воспрепятствовать завершению данного труда, но прежде всего отстаивал свои принципы, поступаться которыми не собирался.
Что же заставило Сталина именно так, а не иначе оценить работу Троцкого?
К рассказу о личности самого Сталина тот подошел весьма скрупулезно. Непредубежденный читатель и сейчас непременно отметит для себя два обстоятельства: книга документирована, к тому же автор добросовестно старается оценить и источники, которыми пользуется. Этим она выгодно отличается от большинства книг о Сталине, в таком изобилии вышедших в Союзе за последние два года истекших 80-х. Тем более что именно работа Троцкого послужила отправной базой для большинства авторов. Между тем ссылок на нее почти ни у кого нет, равно как нет и сколько-нибудь объективного ее анализа и оценок.
Но, вопреки распространенным заблуждениям, Сталин не выглядит у Троцкого параноидальным злодеем. Он акцентирует внимание на формировании личности юного Сталина (широко используя мемуары друзей), показывает, что привлекло нелюдимого семинариста в лагерь революционеров, пытается понять и раскрыть побудительные мотивы тех или иных поступков и решений героя своей книги.
Троцкий отбрасывает версию и о том, что Сталин был агентом царской охранки. Точнее, он фиксирует существование этой версии, но относится к ней с недоверием, а главное, с пониманием того, что это ничего нового ни в нравственную, ни в общую характеристику
Сталина не вносит, кроме примитивного упрощения всей картины, да и проблемы в целом.
Лишь в аранжировке двух тем автор последовательно постоянен -- это отношение Сталина к партии и партаппарату и к собственной, Троцкого концепции "российского термидора".
Автор приводит малоизвестный, но весьма знаменательный факт о том, как молодой революционер на заре формирования партии уверял рабочих в необходимости избрания членами партийных комитетов профессиональных революционеров, способных, дескать, лучше защищать их интересы, чем это сумеют сделать они сами. Эту ставку Сталина на так называемых комитетчиков отмечал не только Троцкий. Об этом же писали, независимо от него, к примеру, Н. К. Крупская и соратники Кобы по работе в Закавказье.
Сталин первый заявил о том, что не даст аппарат в обиду (страдать последний мог лишь от его гнева). Первым объявил о своеобразном делении членов партии на генералов, офицеров, унтер-офицеров и рядовых. Он же сравнил партию с орденом меченосцев, объявив ее боевым отрядом, предназначение которого в первую очередь -- давать отпор всякого рода проискам, а затем--руководить и направлять.
К этой теме вплотную примыкает и наблюдение о весьма характерном для Сталина, да и не только для него одного, противопоставлении лидеров российской социал-демократии в эмиграции костяку руководства, действовавшему на местах, и настойчивом разведении теоретиков, занимавшихся словопрениями, и практиков, которым приходилось решать конкретные вопросы.
Относительно "интеллигентских шатаний" теоретиков первый раз Сталин открыто заявил после V съезда РСДРП. Кстати, тогда же он первым назвал Троцкого "красивой ненужностью". И впоследствии не раз обращался к этой проблеме.
Что же касается второй темы -- "российского термидора", то именно в данной работе Троцкий завершал оформление концепции, призванной, по его мнению, объяснить природу сталинизма.
Со словом "термидор"* связан целый пласт российской и мировой политической мысли, давние страхи по поводу прихода "брюмера", то есть установления "чистой" буржуазной диктатуры, на полпути к которой лежит полустанок -- Термидор" --уничтожение революционного режима его вчерашними сторонниками и под прикрытием революционных лозунгов. И сегодня, по мнению некоторых наших политиков -- от представителей старой партийной бюрократии до реакционных элементов популизма, -- совершается откат к капитализму.
* Термидор -- название контрреволюционного переворота, происшедшего во Франции 9 термидора II года по новому республиканскому календарю (27 июля 1794 года). С термидора начался откат революции. В свою очередь, термидорианцев устранил от власти брюмер -- военный переворот 18 брюмера VIII года Республики(9 ноября 1799 года), отдавший власть Наполеону Бонапарту.
Когда на сцену политической борьбы выходят исторические аналогии, а на политических оппонентов напяливают старые маски и с ними, этими масками, начинают вести крикливую и ожесточенную политическую борьбу,-- не отражение ли это некоего мировоззренческого вакуума? И в наше время, прибегая к паллиативу исторических аналогий, люди пугают себя призраками прошлого, которые, рождая разочарования и сомнения, сковывают поиски, заставляют мысль биться в рамках, очерченных прошлым опытом. И в первых поверхностных аналогиях (нэп -- перестройка) кое-кто, кажется, уже видит повторение пройденного: нэп -- это начало "термидора", "буржуазного перерождения".
Но с подобными аналогиями мы уже встречались.
На протяжении 20--30-х годов, как справедливо заметила Т. С. Кондратьева (Институт восточных языков и цивилизации, Париж), " пример Французской революции то мешал понять, то загонял в глубь сознания наиважнейшие проблемы". По ее мнению, и советская концепция истории --результат в значительной степени борьбы с "фантомом термидора". Искусственная "выпрямленность" этой концепции действительно сохранила подсознательный страх сталинского руководства перед зигзагами и изгибами французской истории, ее откатами и поражениями. Ничего этого у нас нет, не было и не будет,-- как бы заговаривала беспокойных духов прошлого сталинская верхушка. Наша революция никогда не откатывалась и не откатится назад, потому что мы вооружены самой передовой теорией, выражаем интересы передового класса--пролетариата и последовательно ведем страну к коммунизму.
Среди участников внутрипартийных дискуссий 20-х годов Л. Троцкий был одним из тех немногих, кто попытался из аналогий с Французской революцией создать концепцию, и, признавая всю условность таких аналогий, попробовал заложить их в методологию тактических прогнозов. На этом пути его, как, впрочем, и многих других, ждала неудача. Сталинизм в его зрелых формах оказался явлением, возникновение которого не сумел предсказать никто. Возможно, это случилось потому, что великие спорщики 20-х годов как раз и вели свой анализ по принципу: "туда" или "не туда" идет Россия? Причем оппоненты присваивали себе монопольное право на знание того, где именно находится это "туда".
Угроза "русского термидора", то есть отката революции назад, начала беспокоить большевиков в конце 1920-начале 1921 года. Во всяком случае, по утверждению Троцкого, не только после перехода к нэпу, когда эта тема на определенное время становится дежурной в партийных кулуарах, но и до его введения Ленин вел разговоры о возможности "термидора" с вождями большевизма, в том числе и с ним. Крестьянская контрреволюция и кронштадтская форма " термидора" весны 1921 года--за Советы без коммунистов--показала, что опасения были небеспочвенны. Кронштадтцы, как говорил впоследствии Троцкий, "под лозунгом Советов и во имя Советов
спускались к буржуазному режиму". Над большевиками нависал топор термидорианской гильотины.
Спасением стал нэп. Угроза прямого повторения французского сценария миновала. Русская революция прошла в опасной близости от непосредственного "термидора". Правда, в партийных кругах получил распространение не ленинский термин -- "самотермидоризация", а более понятный эвфемизм -- "перерождение". Новая ситуация тревожила большевиков. Предсказать, как она будет развиваться и к чему приведет, не брался никто, даже Ленин. Сам характер революции --"буржуазная или социалистическая?" -- можно было, по его мнению, определить теперь лишь в исторической перспективе. Наедине с собой (в мае 1921 года) Ленин не скрывал тревоги: "Термидор? Трезво, может быть, да? Будет? Увидим" *.
Угроза "медленного термидора" --сползания к капитализму -- смущала умы большевиков уже в дни работы X съезда, провозгласившего нэп. Один из будущих руководителей сталинской "революции сверху" Варейкис послал в президиум съезда записку, содержавшую как бы квинтэссенцию тогдашних и будущих партийных страхов:
"Тов. Ленин.
Если сверху соглашение с капитализмом (торговые договоры, концессии и т. д.) и снизу развитие товарного хозяйства крестьянства, а стало быть, возрождение и рост капитализма, то не будет ли это процесс неизбежного перерождения Советской власти, как "химический процесс", вытекающий из двух данных факторов? Не будет ли это рост и соответствующих форм государственных надстроек, базирующихся на базисе "верхнего и нижнего" капитализма. И наконец, не превратится ли в абстракцию диктатура пролетариата, а на деле Коммунистическая партия окажется на службе у крестьянского капитализма?"
Многие опасались, что в результате экономических уступок мелким собственникам, оживления частнохозяйственного капитализма "нарастет" политический "термидор", что есть угроза "сползти на термидорианские позиции даже со знаменем коммунизма в руках". Правда, пока только сектантские, отколовшиеся от РКП(б) ультралевые группы, вставшие на путь нелегальной деятельности, считали "термидор" свершившимся фактом. Большинство же членов партии, хотя и испытывали смутную тревогу перед возможностью "перерождения", еще не видели ни его реального механизма, ни персонального адреса.
Лишь в ходе партийной дискуссии 1923 -- 1924 годов абстрактное, безликое "перерождение" впервые обретает конкретную направленность. Во всяком случае, Троцкий утверждал позднее: "Марксистская оппозиция еще в 1923-м году констатировала
* Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 43. С. 403.
наступление новой главы идейного и политического сползания, которое в перспективе могло означать термидор. Тогда-то мы впервые и произнесли это слово". Обвинение было направлено персонально против Зиновьева и Сталина. Однако в официальные документы партийной дискуссии устрашающий термин --"термидор" -- не попал*.
Во время этих дискуссий реальные перспективы развития страны получили неадекватное, иллюзорно-идеологическое толкование. Хотя, по мнению меньшевика Ф. Дана, Троцкий "не мог не понимать, что единственная возможность спасения -- в переходе от нэпа экономического к нэпу политическому, к ликвидации диктатуры. Но он не посмел не только сказать, но и додумать этой мысли до конца". Дан не знал, что на январском (1924 г.) Пленуме ЦК РКП(б) за Троцкого "додумали" его оппоненты: они обвинили оппозицию в намерении "провести не реформы, а Реформу, т. е. революцию. Но революция в партии неизбежно означает и революцию в стране".
А поворот к демократии действительно назревал.
В своем кругу партийные "вожди" были тогда достаточно откровенны. Крестьянин начинает ощущать вкус власти, признал на том же январском Пленуме 1924' года Л. Каменев, среди рабочих тоже идут такие разговоры. Но это лишь "первая волна, которая сейчас говорит с нами коммунистическим языком. Ну а дальше как она будет говорить?"
Дать поблажки, но властью не делиться -- такой выход нашли в конце концов преемники Ленина. Идя на уступки крестьянству, сама власть брала на себя функцию представления его интересов от имени диктатуры пролетариата. Все решения предполагалось и дальше принимать внутри партийного ареопага. Главное же на том этапе -- критический момент возможного поворота к более глубоким демократическим реформам был пройден. Отказ от этих реформ фактически означал серьезную победу партийно-государственной бюрократии, якобы только и пекущейся о сохранении социализма. А экономические уступки мелкой буржуазии без серьезной политической демократизации снова толкали меньшевиков, а позднее и Троцкого, да и всех левых в Коммунистической партии (последние, впрочем, как и Троцкий, не стремились к демократизации общества, ограничиваясь требованиями соблюдения и развития внутрипартийной демократии), на путь дальнейших буржуазно-бонапартистских и термидорианских аналогий: постепенное превращение пролетарского государства (у Троцкого), "коммунистической диктатуры" (у меньшевиков) вскрытого или явного агента "новых собственников".
Поначалу казалось, что эти модели имеют реальные основания. Однако с середины 20-х годов "термидорианские" аналогии и построенные на них прогнозы начинают все больше расходиться с действительностью. Переходное состояние общества требовало для
* Во всяком случае, мы его там не обнаружили.-- Прим. авт.
