Читаем Сталин и деньги онлайн бесплатно

Зверев А. Г.

 Сталин и деньги / Арсений Зверев. — М. : Алгоритм, 2012. - (Рядом со Сталиным).

Арсений Григорьевич Зверев был одним из ближайших соратников И.В. Сталина в 1930-е - начале 1950-х гг. Он занимал пост наркома, а затем министра финансов CCCR проводил в стране знаменитую денежную, «сталинскую» реформу, многое сделал для развития хозяйства Советского Союза.

В своей книге А.Г Зверев рассказывает о встречах со Сталиным, о том, как решались важнейшие вопросы по управлению финансами страны. По мнению автора, И.В. Сталин прекрасно разбирался в финансовых проблемах и проводил высокоэффективную экономическую политику, что доказывается на многочисленных примерах.

Автор этой книги Арсений Григорьевич Зверев прошел путь от текстильщика Высоковской мануфактуры до государ­ственного деятеля социалистической державы, видного тео­ретика и крупного практика-экономиста, свыше двух десят­ков лет (с 1937 по 1960 г.) возглавлявшего наркомат (а затем министерство) финансов СССР.

Это время пришлось на годы созидания социализма, Ве­ликую Отечественную войну, затем восстановление народ­ного хозяйства и ликвидацию ущерба, причиненного нашей стране гитлеровской Германией.

Особенно трудно пришлось А.Г. Звереву в начальный пе­риод Великой Отечественной войны. Следовало изыскать и немедленно мобилизовать колоссальные фонды для нужд обороны. Под руководством Зверева финансовая система была быстро и четко перестроена на военный лад, и на всем протяжении войны фронт и тыл бесперебойно обеспечива­лись денежными и материальными ресурсами.

После войны, по указанию И.В. Сталина, Зверев разрабо­тал проект финансовой реформы и осуществил ее в кратчай­шие сроки, что позволило СССР, первому из стран — участни­ков Второй мировой войны, отказаться от карточной системы распределения продуктов и товаров для населения, а потом постоянно снижать цены на них. Так продолжалось вплоть до смерти Сталина, после чего многие достижения предшест­вующего периода были утрачены; вскоре был отправлен на пенсию и А.Г. Зверев.

Обстоятельства его ухода до сих пор окутаны тайной. Из­вестный писатель и публицист Ю.И. Мухин считает, что причи­ной отставки явилось несогласие А.Г. Зверева с финансовой политикой Хрущева, в частности с денежной реформой 1961 г.

Мухин пишет об этом так: «В 1961 г. произошел первый подъем цен. Накануне, в 1960 г., был отправлен на пенсию министр финансов А.Г. Зверев. Прошли слухи, что он пытался застрелить Хрущева, а такие слухи убеждают, что уход Звере­ва не обошелся без конфликта.

Возможно, в основе этого конфликта была денежная ре­форма 1961 г., а как мы помним по реформе 1947 г., такие ме­роприятия начинают готовиться примерно за год до их про­ведения. Хрущев, видимо, не мог решиться открыто поднять цены в условиях, когда народ явственно помнил, что при уже заплеванном Хрущевым Сталине цены не поднимались, а ежегодно снижались. Официально целью реформы было объявлено спасение копейки, дескать, на копейку ничего нельзя купить, поэтому рубль надо деноминировать — уве­личить его номинал в 10 раз.

Заметим, что такая скромная деноминация никогда не проводится, к примеру, в 1997 г. рубль был деноминирован в 1000 раз, хотя копейку сразу же выбрасывали из сдачи даже нищие — в 1997 г. и на 10 копеек ничего невозможно было купить.

Хрущев проводил деноминацию только с целью прикры­тия ею повышения цен. Если мясо стоило 11 рублей, а после повышения цен должно было стоить 19 руб., то это сразу же бросилось бы в глаза, но если одновременно проводить и де­номинацию, то цена мяса в 1 руб. 90 коп. сначала сбивает с толку — вроде и подешевело.

Трудно сказать, но и исключать нельзя, что у Зверева вы­шел конфликт с Хрущевым именно по поводу вот такого су­губо политического, а не экономического использования фи­нансов».

* * *

Будучи выдвиженцем И.В. Сталина, Зверев принадлежал к числу тех советских руководителей, которые прошли «ста­линскую» школу управления государством. В своих воспоми­наниях, положенных в основу данной книги, А.Г. Зверев рас­сказывает об особенностях сталинского стиля руководства Советским Союзом, о поразительной способности И.В. Стали­на вникать в самые сложные финансовые и экономические вопросы и принимать по ним верные, полезные для страны решения.

Кроме того, автор повествует о своем жизненном пути — от простого рабочего парня до министра — и доказывает, что такое было возможно только в советской стране, где перед каждым гражданином открывались широкие перспективы для реализации его лучших способностей.

Если вам доводилось когда-либо ездить из Москвы в Тверь через Клин, то вы заметили, что холмы Дмитровской гряды сменяются под Клином болотистой равниной. Это — правобережье Верхней Волги. Еще в начале текущего столе­тия тут тянулись почти сплошные леса, перемежавшиеся вы­рубками и скудными пашнями. В сторону Волги и ее крупных притоков струятся речки Малая Сестра, Яуза (не нужно путать с одноименной московской рекой), Вяз. К западу от Клина, на старинном тракте на Ржев, расположились селения Высоковск, Некрасино, Петровское, Павельцево... Этот край — моя родина. Здесь я родился в 1900 году в бедной семье рабочего и крестьянки. Я был шестым, а за мной последовало еще семь братьев и сестер.

В 1912 году меня приняли на работу на Высоковскую фабрику. Платили мне, помню, сначала 34 копейки в день. Че­рез полгода, когда мастер убедился, что я стараюсь, меня пе­ревели из подсобных рабочих в ученики к специалисту, а по­том начали поручать и самостоятельную работу. В 1913 го­ду я стал получать по 15 — 18 рублей в месяц — столько же, сколько и мой отец, квалифицированный ткач. Был я в то вре­мя подавальщиком у одного из лучших проборщиков фабри­ки Якова Чудесова. Дядя Яков считался гордостью провор­ного цеха: умел, как никто, делать сложные заправки ткане­вой основы. Увы, труд на хозяев выкачал из него все силы, а потом он потерял зрение и работать больше не смог... Меня поставили на место Чудесова, благо он в свое время щедро учил меня всему, что умел делать сам. Теперь мне положи­ли жалованье побольше, от 22 до 36 рублей ежемесячно. Так подростком я стал едва ли не главным кормильцем семьи.

Силенок у меня было мало. Отработаешь десять часов и бредешь, пошатываясь от усталости, в общежитие. В тесной каморке с низким потолком, грязными стенами и закопчен­ными окнами, на жестких нарах лежат старшие товарищи или ровесники, бормоча во сне. Кто-то играет в карты, кто-то бра­нится в пьяном споре. Жизнь их сломлена, подавлены мечты. Что видят они, кроме тупой, изнуряющей и однообразной ра­боты? Кто просвещает их? Кто о них заботится? Тяни из себя жилы, обогащай хозяев! И никто не мешает тебе оставить в кабаке свои трудовые...

Вот идешь ты после смены с фабрики. Твое место — по­середине переулка. Ступишь на озелененный тротуар, бере­гись попасться на глаза «хожалому». (Так называлось особое лицо. Люди, назначенные администрацией на эту должность, специально следили, чтобы рабочих не было на тротуарах.) Одним из «хожалых» был Ивлев, старый солдат. Двое других сохранились в памяти под своими прозвищами — Баран и Волк. Вооруженные палками, «хожалые» могли избить за лю­бой «проступок». Жаловаться было бесполезно — выгонят с фабрики, и свисти в кулак.

Рядом с фабричным зданием виднелся так называемый Народный дом. Его построили по требованию рабочих. Но началась реакция, и больше рабочим туда не было досту­па. Библиотекой, буфетом, бильярдной пользовались толь­ко служащие.

Много мы натерпелись хозяйского хамства и своеволия: не вовремя снял шапку, не так взглянул на начальство, осме­лился высказать свое мнение... Бесправие рабочего человека и царившие повсюду палочные порядки вызывали законное возмущение. Его надо было направить в нужное русло. Посте­пенно я начал задумываться над тем, как нескладно устроена жизнь и нельзя ли ее переделать. Этот процесс политическо­го созревания молодого рабочего был ускорен мировой вой­ной. Что дает война трудовому люду? Россия голодает, народ зря на фронте гибнет, страна зашла в тупик. Долго ли еще так будет продолжаться? Самодержавие губит Россию, рабочие и крестьяне бедствуют, а хозяева богатеют. Такие разговоры все чаще слышались в цехах.

В конце 1916 года на фабрике забастовало более 5000 че­ловек. Стачка была всеобщей. Начал ее наш проборный цех. Нас поддержали ткачи и прядильщики. Мы сговорились о со­вместных действиях и сразу же разошлись по своим дерев­ням, условившись, где и когда снова встретимся. Начальство надеялось, что голод заставит рабочих отступить. Из Клина вызвали полицию. Но рабочие выдержали. Дирекция пошла на хитрость. Пытаясь расколоть фабричный люд, она реши­ла уступить отдельным рабочим. Мы же об этом пока ничего не знали. Срок, который предоставила нам дирекция, истек: убедившись, что она отказала проборщикам в их требовани­ях, мы на очередной сходке договорились взять коллектив­ный расчет.

Прошла неделя. Некоторых рабочих из нашего цеха ад­министрация вызывала и грозила, если они не приступят к работе, лишить их отсрочки от призыва в армию. Испугав­шись этой угрозы, те стали к станкам. Вернулся и еще кое-кто, добившись удовлетворения некоторых требований. Меня на работу не приняли. Увидев меня в конторе, директор Скид- мор (англичанин) бросил злым голосом фразу: «Тебе ешо рано баштовать, ты ешо шопляк!» Так закончилась моя карье­ра высоковского проборщика.

Месяца два я жил дома, помогал матери. А когда гряну­ла Февральская революция и царя сбросили, я распрощался с родными, забрал с собой нехитрые пожитки и уехал в Москву.

В 1917 году Москва кипела и бурлила. Толпы, оживлен­ные и говорливые, переходили от одного оратора к друго­му, заполняя площади и растекаясь ручейками по переулкам. На фронтонах зданий зияли светлые пятна: здесь еще вче­ра торчали бронзовыми бляхами двуглавые орлы. Большую их часть уже выбросили в мусор, но кое-где они валялись на мостовой, и прохожие топтали их перья.

Я радостно и изумленно взирал на окружающее. Рево­люционные речи, возбужденные лица и необычные для меня картины города, во много раз большего, чем провинциаль­ный Клин, производили огромное впечатление.

Я долго бродил по улицам в поисках пристанища. Скром­ные запасы домашней снеди стали подходить к концу. Куда проборщику дорога? Ясно куда — на текстильную фабрику... Нашел земляков. Они свели меня в фабричное правление на Никольскую улицу, затем на Нижнюю Пресненскую — на Прохоровскую Трехгорную мануфактуру. Здесь все напоминало Высоковск — такие же станки, общежития, так же долог трудо­вой день. Но революция внесла новое и за фабричные стены: рабочие держатся с каждым днем все увереннее и увереннее.

Фабрикой управлял холуй миллионера Прохорова Про­топопов. Он и его подручные — несколько служащих из кон­торы — пытались по-прежнему покрикивать на рабочих, од­нако встречали дружный отпор. А однажды возмущенные текстильщики потребовали, чтобы Протопопов и его при­сные унесли ноги, пока целы. Шел апрельский дождь, но тол­па у конторы не расходилась. Председатель контрольной ко­миссии фабрики большевик В. Иванов громко заявил, что первый весенний дождь вместе с дворовой грязью смыл и старых хозяйских слуг. В дальнейшем мы их уже не видели.

Эту комиссию избрали сами рабочие. С самого начала в ней задавали тон большевики, хотя на Трехгорке, особенно в фабричном комитете, преобладали эсеры и меньшевики. Уда­лось, правда, провести заместителем председателя фабкома большевика С. Малинкина. С уважением слушали рабочие и секретаря фабричной большевистской ячейки Г. Романова. Тем не менее эсеры и меньшевики навязывали свою линию и только под напором рабочих соглашались конфликтовать с хозяевами. Для меня вопрос «с кем идти?» был ясен. Я с теми, кто от начала и до конца защищает интересы пролетариев.

Силу коллектива Прохоров почувствовал довольно ско­ро. Должно быть, он уже тогда понял, что прежние времена ушли безвозвратно. Однако усваивал уроки изменившейся жизни не только фабрикант, но и новички вроде меня. Уро­вень пролетарской организованности на Трехгорке был не­сравненно выше, чем на Высоковской мануфактуре. Я убе­дился в этом очень скоро.

Примерно в середине весны Прохоров заявил фабкому, что топливо кончается, сырья не хватает и фабрика должна остановиться месяца на два. Рабочие знали, что это неправда, и не дали хозяину затормозить производство. Вопреки мне­нию эсеро-меньшевистского фабкома, который уговаривал рабочих согласиться с Прохоровым, большевики собрали об­щий митинг. На нем-то и выбрали контрольную комиссию для проверки всех складов. Через несколько дней члены комис­сии прошли по цехам и рассказали, что запасов хватит надол­го, что спокойно можно работать. Станки не остановились, а фабриканту пришлось отступить. Еще через месяц мы потре­бовали установления 8-часового рабочего дня. Хозяйские во­пли о том, что производство развалится, никого не испугали. Прохоров категорически отказался согласиться с этим требо­ванием, но 8-часовой рабочий день был установлен явочным порядком. И снова Прохоров отступил.

По мере того как я стал привыкать к Москве, все чаще всплывала в сознании старая мысль: учиться дальше! Ведь я так мало знаю. Не удастся ли попасть в Мануфактурно-техническое училище нашей фабрики? Это училище помещалось в Большом Предтеченском переулке и выпускало техников низших разрядов, специалистов по наладке и ремонту стан­ков и красильной аппаратуры. Директор училища П. Н. Терентьев потребовал рекомендации от фабкома. А там сказа­ли, что я больно горласт: кричу на митингах что надо и чего не надо, да и работаю на Трехгорке совсем мало. Пусть по­учатся другие, кто посерьезнее и поспокойнее. Разобижен­ный, я ушел восвояси, приняв все сказанное только на лич­ный счет. 17-летний парень не смог еще тогда понять, что это жизнь дает новый урок классовой борьбы: как когда-то над­менный англичанин показал мне на дверь, так и теперь эсеро-меньшевистские приспособленцы наглядно демонстриру­ют рабочему, сами того не желая, в какой политической пар­тии следует искать правду.

Летом 1917 года я сблизился с несколькими ребятами, обслуживавшими каландры. Так называли машины, которые прокатывали между валами материю, придавая ей блеск и отпечатывая на ней особый узор. Сильнее других влиял на меня рабочий Лаврентьев. Он содействовал тому, что я начи­нал все лучше разбираться в ходе политических событий. По­добно его машине, он «отпечатывал» на мне узор своих мыс­лей, рассуждений и представлений. Пошевеливая узловаты­ми пальцами, изъеденными анилиновой краской, Лаврентьев внушал мне: