Читаем Сталь и пепел онлайн бесплатно

В горах тишина бывает разной. Есть мертвая, звенящая — когда давление падает и уши закладывает. Есть напряженная — когда ты ждешь выстрела, и каждая скала молчит слишком громко. А есть та, что была сейчас — живая, наполненная десятками мелких звуков. Шорох гравия под моими собственными берцами. Частое, но ровное дыхание Санька в рации, доносящееся чуть левее и выше меня. Далекий крик какой-то птицы, отраженный скалами. Я все это слышал. Я все это учитывал. Потому что тишина — это тоже информация.

Операция была не «специальной» в пафосном смысле. Просто грязная, нужная работа. Группировка «Зыбь», обосновавшаяся в этом каменном мешке, перестала быть просто бандитским формированием. Они получили доступ к образцам, которые нельзя было позволить вывезти. Наша задача была проста: проникнуть, подтвердить наличие, ликвидировать угрозу. Никаких пленных, если будет сопротивление. Чисто техническое задание.

Я лежал на холодном камне, вжимаясь в тень под нависающим выступом. Второй час наблюдения. В бинокль с тепловизором долина была похожа на разлинованную карту. Три активные точки у входа в пещеру — часовые. Еще две, почти неподвижные, внутри — вероятно, у самого склада. Плюс одна, быстро перемещающаяся по периметру ущелья — внутренний патруль. Все по схеме. Предсказуемо.

— Командир, первый на позиции, — тихий, лишенный эмоций голос Санька в наушнике. Снайпер. Мой зам и правая рука. — Вижу всех трех у входа. Разрешите освежить воздух?

— Ждем, — бросил я в микрофон, не отрывая глаз от окуляра. — Патруль завершает круг. Как замолчит у восточного обвала — начинаем. Первый и второй — твои. Третий — мой. Группа «Барс» — по готовности зачищать пещеру.

В эфире прозвучали две сжатые щелчком кнопки подтверждения. Все было отлажено до автоматизма. Мы работали вместе пять лет. Я знал, сколько секунд нужно Саньку на перезарядку между выстрелами. Знакомые до боли и мышц ребята из «Барса» знали, с какой скоростью я буду спускаться по скале после ликвидации часового. Мы были механизмом. Дорогим, точным, смертоносным.

Патрульный, пухлая тепловая фигура на экране, замедлился у груды камней, что мы обозначили как «восточный обвал». Закурил. Идиот. Нарушает дисциплину собственного же лагеря. Легкая цель.

— Патруль на точке. Готовы? — спросил я, убирая бинокль и беря в руки свой «Винторез», уже привычным движением проверяя глушитель.

— Готов, — отозвался Санёк.

— В режиме, — доложил старший «Барса», Вадим.

— Начинаем. Три. Два. Один.

Тишину разрезали не звуки выстрелов. Их почти не было слышно. Разрезали три почти одновременных хлопка — глухих, коротких, как лопнувшие пузыри. На экране тепловизора две фигуры у входа в пещеру рухнули, словно у них внезапно подкосились ноги. Третья, моя цель, дернулась и замерла, прежде чем упасть. Я видел через прицел, как каска сбилась у него набок. Чисто.

— Вход чист. Патрульный? — быстро спросил я.

— Обработан, — голос Санька был спокоен, как будто он докладывал о погоде.

— «Барс», вперед. Я на подходе.

Оттолкнувшись от скалы, я ринулся вниз по заранее намеченной траектории — не прямой спуск, а зигзаг от укрытия к укрытию. Ноги, закаленные годами горной подготовки, сами находили выступы. Мозг в это время продолжал обрабатывать данные: ветер слабый, боковой, поправка минимальна; «Барс» уже должен быть у входа; из пещеры — ни звука, значит, либо застигли врасплох, либо…

Мысль оборвалась, когда я оказался внизу, в самом узком месте ущелья, не более четырех метров шириной. Справа — скала, слева — осыпь, впереди — тень от входа в пещеру, где мелькали фигуры моих ребят.

И в этот момент из-за поворота, из-за той самой груды камней, где курил патрульный, вышли двое.

Не из пещеры. С фланга. Где их, блять, не должно было быть.

Стандартная тактика — внешний периметр. Глупая, но эффективная. Мы их просчитали. Просчитали, потому что не нашли признаков. А они, видимо, просто ходили по маршруту, который не просматривался с наших точек. Идиотизм. И гениальность. Все гениальное — просто и тупо.

Один из них что-то нес в руках. Не оружие. Ящик. Второй шел с автоматом наперевес. Увидев меня, они замерли на долю секунды. Увидев мою форму и ствол в руках — поняли всё.

У меня не было этих долей секунды. Протокол.

Первая пуля пошла вооруженному. В грудь, под броник. Он начал падать. Второй, с ящиком, в ужасе отшвырнул его от себя. Ящик упал на камни с глухим стуком. Крышка отскочила.

И оттуда выкатилась она. Граната. Старая, ржавая, но с отчетливо видной чекой и уже отпущенной скобой. Учебник по подрывному делу: «РГД-5. Время замедления: 3.2–4.2 секунды».

Мозг переключился в режим, для которого нет слов. Только расчет.

Местоположение: узкое ущелье, каменные стены. Радиус гарантированного поражения осколками — 15–20 метров. Моя позиция: 5 метров от эпицентра. Пещера с «Барсом»: 8 метров, но прямая видимость, вход — как раструб, осколки срикошетят внутрь.

Состав группы: я, два бойца в пещере (Вадим и Молодцов), Санёк наверху, вне зоны поражения. Угроза: два противника, один нейтрализован, второй — без оружия, не является приоритетом.

Время: 1 секунда с момента падения гранаты.

Протокол минимизации потерь при внезапном обнаружении ВУ в замкнутом пространстве с группой.

Алгоритм: 1) Опознать угрозу. 2) Оценить состав и расположение своих. 3) Определить оптимальное действие по спасению максимального количества личного состава. 4) Исполнить.

— Граната! — Мой голос прозвучал не криком, а сдавленным, но невероятно громким в тишине ущелья рыком. Команда. Не предупреждение. Сигнал к действию.

Я увидел, как в темноте пещеры две фигуры инстинктивно рванулись глубже, к стене. Но этого было мало. Камни направят основную массу осколков прямо на них.

Время: 2 секунды.

Ноги уже работали. Не бег от. Бег к. К гранате. Короткий, взрывной спринт. Одновременно левая рука — жест в сторону пещеры, толкающий, отталкивающий: Ложись! Глубже! Я не знаю, увидели ли они его. Надеюсь, да.

Последняя мысль перед телом была не о маме, не о боге, не о несправедливости. Она была рабочей.

Противник без оружия. Доклад Саньку. Санёк допишет отчёт. Обязан дописать. Форма 6. Пункт 11. «Действия при подрыве…»

Я был уже над серым, невзрачным цилиндром. Бросок телом вниз, грудью на холодный камень. Правая рука инстинктивно ушла под себя, защищая лицо. Левая — прижата к телу. Все как в учебнике, блять. «При невозможности укрытия — накрыть ВУ собой, минимизировав площадь поражения осколками окружающих».

Время: 3.2 секунды.

Мир сузился до запаха сырой земли, ржавого металла и собственного едкого пота. Не было страха. Была лишь дикая, яростная досада. Досада на просчет. На тупую случайность. На этих двух идиотов, которые не должны были здесь быть. Я выполнил протокол. Машинально. Идеально.

Последнее, что я успел почувствовать, — это не боль. Это — резкий, всесокрушающий удар. Не звук. Именно удар. Как будто вселенная гигантским молотом вбила меня в камень. Абсолютная, всепоглощающая тишина внутри черепа. И белый свет, выжигающий сознание.

И та самая, последняя, застрявшая, недодуманная мысль, обрывком:

«…Отчёт… допишет… Санёк…»

Потом — ни черта. Тишина. Уже настоящая.

Боль.

Она была первой и единственной реальностью. Глухая, разлитая по всему телу ломота, и поверх нее — острые, точные вспышки. В ребрах. В виске. В спине.

Инстинкт сработал раньше сознания. Не открывать глаза. Не шевелиться. Оценить через веки: свет. Тусклый, желтоватый. Солнечный? Лампочка? Шум. Гул голосов, смех, лязг металла. Запах. Боги… Запах был самым ужасным. Пот, грязь, старое тряпье, дым от сырых дров и тяжелое, кислое дыхание толпы. Незнакомое. Чужое.

Что за хуйня? Лазарет? Полевой госпиталь после… после…

Удар. Белый свет. Отчёт.

Сознание, словно с трудом раскручивающийся жесткий диск, попыталось загрузить последний файл. Операция. Горы. Граната. Протокол. Я должен был… Я…

Граната.

Я был жив. Это пробилось сквозь туман боли первым. Нелогичным, невозможным, но фактом. Жив. Значит, бронежилет, каска… хоть что-то сработало. Контузия, очевидно. Сотрясение мозга на неделю вперед. Нужно докладывать. Нужно понять обстановку.

Я осторожно, микроскопическим движением, попытался оценить свои конечности. Руки… лежали на чем-то жестком и холодном. Не на койке. На земле? Ноги были скрючены. Вся экипировка… её не было. Ни веса пластин, ни привычного прилегания разгрузки. Только грубая, колючая ткань на теле. Как мешковина.

Паника, холодная и тошнотворная, впервые за долгие годы шевельнулась где-то глубоко под слоями выученных реакций. Где я? Плен?

В этот момент в бок, чуть ниже ребер, пришелся новый пинок. Не сильный, чтобы убить. Унизительный. Целительный.

— Эй, шнырь! Ты живой там, или прикидываешься? — Голос был хриплым, грубым, пропитанным той же кислой горечью, что и воздух.

Мои веки сами собой приоткрылись. Не я их открыл. Их вынудил открыть инстинкт — увидеть угрозу.

Мир плыл, двоился, потом медленно сползал в фокус. Я лежал на земляном полу, в луже чего-то липкого. Над собой я видел сапоги. Грязные, стоптанные, из толстой кожи, но не армейские. Выше — ноги в грязных портках, замызганный подол длинной, серой рубахи, кожаный пояс. И лицо. Широкое, обветренное, с маленькими, свиными глазками и щетиной в три дня. На лице — скучающая, тупая жестокость.

Мозг дал сбой. Это не террорист. Это даже не современный солдат. Это… словно со страниц учебника по истории. Средневековый реконструктор, который сильно перебрал.

Он ткнул носком сапога в мое плечо.

— Вставай, падаль. Отсыпался уже. Пора щи варить да дрова рубить.

Язык был ватным, во рту — вкус крови и пыли. Но протокол диктовал: в плену — максимально сохранять силы, оценивать, искать слабые места. Говорить минимум.

Я попытался приподняться на локтях. Тело отозвалось пронзительной болью. Не так, как после хорошей тренировки или даже ранения. Это была боль истощения, голода, общей разбитости. Мышцы, которые должны были быть стальным канатом, отзывались жидкой дрожью. Что, блять, с моим телом? Контузия? Обезвоживание?

— Давай, давай, шевелись, — похаживавший вокруг меня мужик (солдат? надзиратель?) довольно усмехнулся. За его спиной стояли еще двое, похожие на него, как братья по нищете и грязи. Один щелкал ножом, другой просто зевал.

Я уставился на свои руки, упершиеся в земляной пол. Это были не мои руки. Кожа была грязной, в ссадинах, но… молодой. Худые, с выступающими костяшками пальцев, без знакомых шрамов от ожогов и порезов. Без татуировки с группой крови на внутренней стороне запястья.

Это был не мой организм.

Мысль, дикая и абсурдная, ударила в висок с новой силой, заставив мир снова поплыть. Я зажмурился. Галлюцинация. Травма мозга. Нужно переждать. Нужно собраться.

Но «собраться» не получилось. Потому что следующий удар пришелся не по телу, а по тому самому протоколу выживания, что был выжжен в подкорке.

Мужик наклонился, схватил меня за ворот грубой рубахи и рванул наверх.

— Слышь, я с тобой разговариваю, сопляк!

Инстинкт — сработал. Чужое тело отозвалось остатками рефлексов, которые еще не были стерты. Моя правая рука (чужая рука!) рванулась к поясу, туда, где всегда висел шокер или нож. Пустота. Левая нога (слабая, жилистая!) попыталась сделать зацеп, чтобы вывести противника из равновесия. Движение было знакомым до боли, отточенным на сотнях спаррингов. Но оно было медленным. Невероятно, позорно медленным. Мышцы не выдали нужного взрывного усилия. Баланс был нарушен.

Вместо чистого броска получилось нелепое дергание, как у загнанного щенка.

Над моей головой взорвался грохочущий, злой смех.

— О-хо-хо! Гляньте, щенок драться пытается! — Мужик, даже не потеряв равновесия, легко дернул меня еще раз и швырнул обратно в грязь. — Наш Лирэн, видать, во сне рыцарем привиделся!

Лирэн. Имя. Чужое. Прозвучало как плевок.

Я ударился спиной о землю, и воздух с хрипом вырвался из легких. Боль в ребрах вспыхнула ярко, заставив темные пятна поплыть перед глазами. Но хуже боли был стыд. Дикий, животный стыд от этой беспомощности. Я, Алексей Волков, командир группы, чьи приемы разбирали на курсах повышения квалификации, только что сделал вид, что пытаюсь атаковать, и был отшвырнут, как тряпка. Это был крах. Крах всего, что я знал о себе.

— Ну что, рыцарь? — Мужик навис надо мной, перекрывая тусклый свет. Его дыхание пахло луком и дешевым хлебным квасом. — Понял, где твое место? Место шныря — в грязи и в послушании. Встанешь, когда старшие позволят. Есть будешь, что старшие оставят. Понял?

Я смотрел на него снизу вверх. Сквозь пелену боли, стыда и нарастающей ярости, которую я сжимал в комок где-то в горле. Протокол. Оценить. Плен. Нестандартные условия. Контузия, возможно, вызвала тяжелую дезориентацию, вплоть до потери идентичности (синдром Капгра? Нет, не то). Следовать за лидером группы. Но группы нет. Я один.

Я кивнул. Едва заметно. Просто чтобы он отстал.

— Голосом! — рявкнул он, и плюнул рядом с моей головой. Слюна впиталась в землю.

В горле першило. Я продирал голос, чужой, более высокий, сорванный.

— Понял.

Звук был жалким. Детским.

Мужик, которого, как я позже узнаю, звали Горн, довольно хмыкнул.

— Вот и славно. А теперь, раз очнулся, беги за водой. Бочка у конюшни пуста. Да смотри, не расплескай, а то всю смену пить будешь из твоей портянки.

Он дал мне пинка уже не в бок, а в бедро, просто чтобы подбодрить, и, похаживая, пошел прочь к грубо сколоченному столу, где уже собирались другие такие же оборванцы. На меня никто больше не смотрел. Угроза минула. На сейчас.

Я лежал, глотая пыльный, вонючий воздух, пытаясь заставить работать легкие. Руки снова уперлись в пол. Чужие руки. Я сжал их в кулаки. Ногти впились в ладони. Боль — настоящая, своя — немного прояснила сознание.

Это не галлюцинация. Слишком детально. Слишком последовательно. Боль — реальна. Унижение — реально. Это тело… оно тоже реально. Я внутри него. Как? Почему? На эти вопросы ответов не было. Была только ситуация.

Я медленно, преодолевая протест каждой мышцы, поднялся на ноги. Тело было легким, но слабым. Голова закружилась. Я огляделся.

Мы были внутри большого, дощатого барака. Кривые стены, щели, сквозь которые дуло. Вдоль стен — нары, застеленные грязной соломой и тряпьем. Посередине — тот самый стол, скамьи. Печка-буржуйка, холодная. Человек двадцать, не больше. Все одеты в такое же рванье: серые и коричневые рубахи, потертые штаны, простые сапоги или обмотки. Оружие — у некоторых за поясом висели короткие мечи, похожие на тесаки, у других у стены стояли копья с тупыми наконечниками. Ни автоматов, ни касок, ни тактильной экипировки.

Это был не плен. Это было… что-то другое. Что-то невозможное.

«Лирэн», — прошептал я про себя, пробуя это имя на языке. Оно отозвалось смутным, далеким эхом, как забытое слово из детства.