Читаем Stabat Mommy онлайн бесплатно

В качестве обложки использован рисунок автора в обработке. Все права принадлежат автору.

– Ты думаешь, что сможешь вот так легко отделаться? Просто взять – и сбросить с себя всю ответственность? Решил, что сможешь сбежать? Отсидеться в тишине и потом начать все заново?

Голос прозвучал где-то в черепной коробке, и я дернулся от неожиданности. Черт, а ведь я только начал привыкать к мысли, что вот это светлое белое облако тумана, в котором я оказался, наконец-то подарит мне одиночество и покой.

– Ты кто? – вопрос прозвучал глупо, я сам это понял.

– Не имеет значения, – невидимый собеседник словно бы отмахнулся от меня раздраженно, – значение имеет только то, что сейчас ты вернешься обратно.

Я похолодел.

– П…подожди, – я сглотнул, – но ведь прошло уже… прошло уже много времени. Как? Куда? Зачем?

– Какой ерундой набита твоя голова, – укорил меня Голос где-то внутри мозга, – что такое время? Времени нет.

– А что есть? – тупо спросил я, уже заранее зная, что мне в лучшем случае не ответят, а в худшем – обругают.

– Только ты и твои мысли, – недовольно ответил Голос, – неужели тебе нужно объяснять такие очевидные вещи? Все, что с тобой происходит – это продукт твоей головы.

– Подожди-подожди, – заторопился я, – ты хочешь сказать, что и в моих неудачах виноват я сам?

– Больше того, – Голос снисходительно вздохнул, словно беседовал с умственно отсталым, – не просто «виноват». Ты их сам себе и придумал.

– Ну, здрааасти, – протянул я, – тебя явно неправильно информировали. Я не мог придумать себе ни финансовый кризис, ни измену жены, ни то, что изменила она мне с лучшим же дру…

Я не договорил: Голос перебил меня весьма бесцеремонно.

– Запросто. Видишь ли, в чем дело…

Он ненадолго замолчал, и я даже рот забыл закрыть от изумления, ожидая его аргументации.

– Есть пространство. Оно никакое. Пустое. Вот как здесь. И есть ты. Все, что вокруг тебя – это твои мысли, точнее, их проекции. Никого больше нет, есть только ты. Все люди вокруг тебя – это проекции тебя самого, а точнее, твоих представлений о том, какими могут быть твоя жена, твой друг, твой начальник. Ты сам себе их всех придумал. Ты ведь не помнишь, что было, когда ты только родился, верно? Вооот. А все почему? Потому, что тогда ты только начинал придумывать себе свой мир, в котором будешь жить. Твои ранние воспоминания примитивны и просты, потому, что твой мир был примитивен и прост. Потом он начал расширяться, ты добавлял в свой мир людей, события, запахи, вкусы, впечатления… и в итоге наполнил пространство вокруг себя тем, чем считал нужным.

– Но я не хотел кризис и измены! – возмутился я, честно пытавшийся вникнуть в логику Голоса, – я не мог такого придумать!

– Но ведь придумал же? – Голос хмыкнул, – я и сам хотел бы знать, зачем люди себе такое придумывают.

– Ага, значит, другие люди все же есть, – попытался подловить его я, – а не только я один и мои мысли!

– Вот ты глупый, – сокрушенно поцокал языком Голос, – никак не сообразишь… В твоем пространстве – только ты. А другие люди – в других пространствах. В своих. Они там себе создают свои миры. Вы никак не пересекаетесь. И твое пространство никогда не окажется в чьем-то другом. Вот подумай сам, ты же лучше всего писал, когда испытывал боль и разочарование, верно? Ты прямо-таки вдохновение ловил! Верно же?

– Ну, верно, – неохотно согласился я.

– Воооот. Поэтому ты придумывал себе такие ситуации и таких людей, которые гарантированно обеспечили бы тебе страдания. Сначала та девушка, которая цеплялась за тебя только ради того, чтобы похвастаться перед подругами. Тебе же жуть как хотелось попереживать из-за того, что тебя, такого как ты есть, никто не любит и не понимает? Она обеспечила тебе такое переживание. А родители? Ты же хотел прожить опыт нелюбимого ребенка, которому предпочли младшего братика? Упивался этой нелюбовью, ощущал себя героем какого-то клипа, плача под трогательную музыку! Ну скажи, было? Было?

– Было, – снова кивнул я, окончательно утратив желание возражать.

– Ну и теперь жена, – удовлетворенно подытожил Голос, – и так называемый друг… ты думал, что если в юности любил смотреть слезливые мелодрамки, в которых несчастного героя никто не любит, все предают и бросают, то брак окажется счастливым и крепким, а друзья верными? Нет, милый мой, так не бывает. Что любил смотреть – то и спроецировал самому себе. Откуда ты взял эти картинки в своей голове – мне неведомо.

– И кризис? – криво усмехнулся я, в глубине души признавая, что Голос вполне может быть прав.

– А как же! – как-то даже радостно хохотнул мой собеседник, – и он. Разве мог ты жить спокойно? Разве умеешь ты жить в рутине? Не смеши! Тебе нужны бури и страсти, страдания и цунами. Поэтому ты никак не мог бы жить в мирном достатке. Тебе было интересно пережить опыт потери сразу ВСЕГО. Ну и вот…

Я молчал.

– В общем, имей в виду, что побег не удался. Я тебя сейчас зашвырну обратно. Только вот что… поскольку ты свое пространство самовольно разрушил, придется тебе потесниться. Я тебя впихну в чужое.

– Как это? – испугался я, – Ты же сказал, что все, что вокруг – это продукт моей головы. А если пространство чужое, то как же?…

– Легко! – Голос обрадовался, – Молодец, схватываешь на лету! Пространство будет не твое. И то, что там уже придумано – тоже не твое. Но как только ты туда попадешь, дальше будешь думать сам, голубчик.

– А… тот, кто это напридумывал, он… где? – нерешительно спросил я.

– Нигде, – кратко отрезал Голос, – это не твоя забота. Тебе не нужно это знать.

– И что мне там делать?

– Исправлять его ошибки, – Голос был сух и безапелляционен, – считай, что это тебе наказание за самоуправство.

– А как исправлять? – у меня внутри все похолодело, как только в памяти всплыло ощущение галстука, перехватывающего шею, – он – кто? Преступник? Подлец? Что я должен сделать-то?

– Не переживай, он никого не убил и даже на красный свет дорогу не переходил ни разу. Просто… он себе напридумывал слишком сложно. А выруливать из всей этой каши придется тебе. Уж не обессудь. Но ты сам виноват. Не надо было тебе…

…Голос стал тише, тоньше, и вдруг совсем стих. Все вокруг посерело, потом потемнело, сгустилось, и тело, к легкости и невесомости которого я совсем уже было привык, внезапно потяжелело, проступили запахи, звуки и ощущения. Глаза постепенно привыкли к темноте, и я различил смутно сереющий квадрат окна. Где-то справа тикали часы, вдалеке проехала машина.

Подождите, я что… снова жив?…

– Эмили, я люблю тебя! Просто береги себя, прошу!

– Стооооп! – режиссер потер лоб и спрыгнул со своего стульчика, – никуда не годится. Полчаса перерыв. Тедео, Натали, нужно поговорить.

Молча, не говоря друг другу ни слова, втроем зашли в вагончик режиссера. Сели, не глядя друг на друга.

– Ребята, вы опять поругались?

Это прозвучало устало и как-то… раздраженно. Режиссер фильма, пожилой МакКой, проводил такие беседы уже не в первый раз и, признаться, чертовски злился. Каждый день съемок «на натуре» обходился в кругленькую сумму, а актеры, будь они неладны, все время ссорились между собой, и в итоге вместо объяснений в любви и сцены расставания выходила невнятная унылая жвачка.

А ведь его предупреждали: не нужно брать для совместной работы парочки! Даже профессионалы не всегда в состоянии справиться с эмоциями и работать, как машины, а уж полупрофессионалы…

Да, Тедео не был профессиональным актером. Он был танцовщиком. Вроде бы совсем рядом, но не то. Он прекрасно двигался, умел одним взглядом показать весь спектр эмоций, но стоило ему открыть рот, как очарование терялось. В балетной академии не учат говорить, не учат выразительности голоса, там инструмент – тело и лицо. Но здесь-то, черт побери, игровое кино! Поэтому МакКой вежливо называл его «полупрофессионалом». И про себя чертыхался.

Участие Тедео как одного из главных действующих лиц было изначально предопределено – его маменька, унаследовавшая после смерти супруга сеть казино и отелей, спонсировала этот проект исключительно ради сына. Поговаривали, что покойный владелец казино был ой каким непростым человеком, и женушка составляла ему прекрасную, достойную пару. Ей было мало видеть свое чадо на всех плакатах в образе балетных принцев, ей было мало открывать журналы и любоваться младшим отпрыском в качестве модели известных кутюрье. Ей захотелось включить в сферу интересов еще и синематограф: сыночек приближался к тому самому рубежу тридцатилетия, за которым для балетных начинается пенсия. И пусть он в прекрасной форме, пусть может протанцевать еще лет как минимум десять, готовить запасной аэродром нужно начинать уже сейчас, рассуждала мадам. И вложилась в фундамент аэродрома, не скупясь.

МакКой сначала рьяно взялся за работу: ему давали карт-бланш на все. Жанр, сценарий, актеры, композиторы, павильоны или съемки на природе – он был волен делать по-своему вообще все, причем, не ограничивая себя в средствах. Условие было только одно: Тедео должен играть главную роль.

Сначала все шло отлично, и МакКой тихо радовался, посмотрев на пробы красавца-танцовщика. Он так улыбался, так пластично двигался, что казался идеальным материалом для любого, совершенно любого сюжета. Сценарий МакКою тоже нравился: закрученная интрига с переделом сфер влияния в бизнесе, любовная линия, эффектные драматические сцены, честные и нечестные полицейские, которые внезапно меняются местами, плохие и хорошие злодеи, философские рассуждения о том, что же есть белое, а что черное… в общем, все, как нравилось МакКою, а не слишком чисто отмытый запах денег покойного «мистера Казино» не портил обоняние.

И даже на главную женскую роль каким-то хитрым способом внезапно удалось заполучить саму Натали Кейн.

Тут-то МакКоя и ожидало сразу два сюрприза, и оба – неприятные.

Первый сюрприз: Натали Кейн внезапно оказалась любовницей Тедео. Нет, сама по себе эта новость режиссера совсем не волновала, он мог бы только порадоваться, пожав плечами – ну любят друг друга, и слава богу, – бы не одно «но»: он прекрасно знал, как трудно работать на площадке с парочками. Правильно говорят, что лучше не совмещать личную жизнь и работу: поругался ты утром со второй половиной из-за того, кому выгуливать пса, убежал в офис – и, смотришь, отвлекся, остыл за день. А здесь же выходило, что и убежать некуда, хочешь-не хочешь, а смотри до вечера на того, кто с утра настроение испортил. Любая домашняя мелочь сказывается на настроении, и в итоге никакой профессионализм не в состоянии спасти тонущий корабль.

Кроме того, обнаружился сюрприз второй: Тедео оказался неспособным вжиться в роль со словами. Он безупречно отыгрывал самые сложные эмоциональные сцены глазами, руками, поворотом головы; он мог застыть так, что даже у многоопытной съемочной команды рвалось сердце. Но едва он открывал рот и произносил свою реплику, хотелось отвернуться и провалиться со стыда. Неестественный, деревянный голос, без интонаций, красивый по тембру, но совершенно лишенный выразительности… если бы дело было только в интонациях, МакКой бы справился: нанял дублера на озвучку, да и всего делов. Но, открывая рот, Тедео переставал играть и глазами. Его вышибало из роли, он произносил свои реплики с таким заученным усердием, словно стоял у доски и пытался вспомнить формулу по химии.

Съемки пришлось отложить на два месяца, назвав это «продлением технической подготовки». Нанятый педагог по сценической речи и вокалу (спасибо Мадам Спонсору и исправно работающим казино, на это средств тоже хватало) билась с мужчиной каждый день, тренируя его дикцию, уча азам и приемам, но помогало это мало. Сценарий по максимуму переписали, убрав у главного героя реплики, и добавив мимики, жестов, крупных и общих планов, выразительных штрихов. Но что-то все равно оставалось, совсем безмолвным персонаж быть не мог.

Ситуацию осложняло еще и то, что, как и предугадывал МакКой, к моменту начала съемок артисты начали приносить из дома свои проблемы.

Пришлось включить в штат еще и психолога, к которому они приноровились бегать в крайних случаях.

Вот и сегодня: простенькая сцена, где герой пытается спасти свою возлюбленную от преследования, отправляет ее на корабле в круиз. Он замечает на причале слежку, волнуется, просит любимую быть осторожнее. Ничего сложного. Круизный лайнер арендован и покачивается у причала; пирс перекрыт (огромные деньги!) от случайных посторонних; статисты фланируют туда-сюда, изображая толпу провожающих, вся команда напряжена, гримеры устали поправлять «плывущий» на ярком солнце грим, время идет, осветители носятся туда-сюда, перемещая аппараты в зависимости от положения солнца, а главные герои никак не могут осилить один несчастный дубль прощания. Они, видите ли, дуются друг на друга.

Лица у обоих – упрямые, обиженные и демонстративно-холодные: какое, к черту, трогательное признание в любви под душещипательную музыку? Какой там страх и тревога в глазах? С такими лицами только в страховом обществе ругаться из-за неправильно начисленной суммы.

– В чем опять дело? – повторил МакКой терпеливо, как будто разговаривал с детсадовцами.

– Ни в чем, – с каменным лицом отвернулся Тедео.

– Конечно, совсем ничего не случилось, – ядовито парировала Натали.

Так и есть, снова поцапались, и теперь не могут друг на друга смотреть. На диалог не готовы. Тупик.

– Ребята, – в сотый, наверное, раз вздохнул МакКой, – я вас прошу. Будьте профессионалами. Ну разберитесь вы со своими проблемами дома, не портите мне работу!

– Какая разница, днем больше, днем меньше, мать все равно все оплатит, – безразлично пробормотал Тедео, покачивая ногой.

Звезда, черт его побери.

– Если бы КТО-ТО был профессионалом, проблем бы не было, – ввернула Натали и демонстративно закурила.

Еще одна звезда.

МакКой откинулся на спинку диванчика: снова придется звонить психологу. Пока она приедет, пока поговорит с каждым, пока помирит – часа три потеряно, как минимум. День коту под хвост! Впрочем… можно пока отснять общие планы и парочку второстепенных персонажей – капитана, стюардов внутри лайнера, следящих за девушкой с пристани детективов, мафиози – и так далее, и тому подобное. Артисты, которые не считают себя звездами, не будут против внеурочно поработать, пусть и раньше графика.

– Значит, так. Сейчас я звоню Линдси, и вы прорабатываете с ней свои эмоции. А мы пока снимаем другие сцены. Через три… нет, четыре часа вы должны быть пригодны к работе, – жестко сказал МакКой, моментально превратившись из доброго дедушки в беспощадного командира, – ясно?

Рассорившиеся кивнули, все так же не глядя друг на друга.