Читаем Срок Серебряный онлайн бесплатно

Ночь проходила ужасно. Болела башка. Понятно, что выспаться невозможно. Утром ждёт похмелье. И уже скоро подъём флага. Надо будет выйти на продуваемый всеми ветрами плац для построения. И раствориться в этой массе чёрных шинелей и белых фуражек, как капля в море, ничем не отличимая от других.

И командир будет орать на всех сразу: «Вы, зелень подкильная, сгниёте на железе, и сход на берег будет вам запрещён до тех пор, пока не сдадите на допуск к самоуправлению». После таких излияний отеческой заботы командира так и хочется дать пенделя под задницу электрику моего отсека Евстратову, который не желает ничего делать и смотрит на меня такими же пустыми глазами, как я смотрю на своего старпома.

Ещё совсем недавно мир вокруг меня был похож на новую смазанную винтовку. И я, блестящий патрон, плотно сидящий в обойме таких же юных, готовых свернуть горы выпускников академии, окунулся в реальность и быт военно-морского флота. И вместо крепкой стальной обоймы я оказался на ржавой калоше плавучей казармы. Ну почему я вечный идиот в глазах командира? Я теперь всегда бесправный организм-неумёха.

Боже мой! Как далеко Ленинград с его широкими проспектами, стройными рядами домов, куполами церквей и шпилями крепостей и дворцов! Где этот мир, который был так близок и понятен, в котором мне было судьбой отведено достойное место?

Вот он, мир, в котором живу я: ржавые борта катеров, серая шаровая краска кораблей, чёрные утюги подводных лодок и нетающий снег на вершинах сопок вокруг бухты. Камчатские сопки красивы. Напоминают Альпы. Но, увы, далеко не Швейцария: труба пониже и дым пожиже.

Боже мой, где эти чистые красивые барышни, которые воспринимали моё философствование как откровение и распахивали глаза с восторгом и ожиданием необычной любви с блестящим офицером? Рутина. После завтрака раздастся команда: «Лейтенантам и офицерам прибыть в кают-компанию!» И меня будут долбать, не спрашивая моего мнения. В этом реальном мире, в котором я живу сейчас, оно никому не нужно.

Тревожный сон. Он часто мне снится. Он снова и снова возвращается ко мне. Я помню о нём всегда. Сон живёт у меня в мозгу. Поселился и уютно устроился. Наверное, радуется, такой маленький злобный тиран, тому, что мучит меня. Иногда картинки из сна даже днём внезапно начинают скакать перед глазами, как кадры в испорченной киноплёнке. И мне никак от этого не отвязаться.

Почему мои беременности обрываются? Почему я ношу дитя всего лишь два месяца, а потом всё: finita? И начинается: жалость к себе, осознание тупости своего существования.

Кстати, беременею легко. Радость сразу заполняет все клетки, а потом приходит он, этот жуткий сон. Вижу экран телевизора, а на нём серая рябь и шипение, сквозь которое слышится смех, противный такой, с повизгиванием. Лязг-лязг по нервам. Просыпаюсь и уже знаю, что утром уеду на скорой помощи с кровотечением. И настаёт конец радости.

Мне двадцать пять. Но как всё хмуро вокруг, и никто не собирается для тебя расцветить серость красками – яркими, разноцветными, чтобы жмуриться от удовольствия, и чтобы на лице сияла глупая улыбка, и чтобы щёки лопались от восторга.

Меня тошнит от муторного брака, который мне не нужен. А кому тогда нужен? Ему, постылому? Ох, какое меткое слово: в старину умели точно обозначить того, кого не любят.

Муж видит моё брезгливое выражение лица, когда я наблюдаю, как он снуёт туда-сюда по комнате, раскладывает на полках непонятные пакетики, зачем-то долго шуршит бумагами в портфеле, потом надевает огромные наушники, и его взгляд стекленеет. Он погружается в мир той музыки, которую я терпеть не могу: Nazareth, Aerosmith, Led Zeppelin, Uriah Heep. И так изо дня в день. А ведь hard rock – это не моё, и времяпрепровождение в наушниках – это тоже не моё.

Я совсем не против рока, наш ленинградский рок мне очень даже по душе. Майк Науменко со своим «Зоопарком», а Гребенщиков, а Цой… Это я студенткой бегала на улицу Рубинштейна.

Только сейчас до меня дошло: я не люблю зарубежный рок, потому что его любит он, мой нелепый муж.

Может быть, мой брак нужен моим родителям? Нет, они ничего не получают для души: видно, что радость не наполняет их сердца при взгляде на замороженную дочь. Они понимают, что мне не по кайфу. Но об этом они молчат. Они лгут о моём благополучии себе и всем своим друзьям. Умеют ли мои мама и папа любить меня?

Мы с мужем бежим на пристань. Едем на речном трамвайчике, чтобы посмотреть на развод мостов. Загадочность белых ночей сулит тайну. А тайна может подтолкнуть к внезапным решениям.

Мы идём по Фонтанке, выходим в Неву. Рядом бороздят невскую гладь множество других прогулочных посудин. Это же невероятно: в час ночи у стрелки Васильевского острова на реке пробка из прогулочных трамвайчиков. Переглядываемся, перемигиваемся с теми, кто на соседних посудинах. Ведь всё рядом, на расстоянии вытянутой руки. Да, капитанам наших судёнышек трудновато. Везде звучит музыка. Танцы одновременно начинаются на всех палубах. Врезаешься в толпу танцующих и сливаешься с ней. В этот самый момент Нева, холодная повелительница человеческих душ, набрасывает на тебя мистические одеяния. Сейчас всё можно: орать, сходить с ума, слушать желания тела. Сейчас работает только подсознание, и оно влечёт туда, где ощутишь счастье.

Трудно справиться с бешеной энергетикой белых ночей.

Лето казалось бесконечным. Странно, что обычно короткое ленинградское лето растянулось, как резинка, через которую прыгают девочки. И я совершаю неуклюжие ленивые прыжки из одного дня в другой.

Дни как будто бы заняты. Но на работе слишком тихо. Некуда применить мои способности освобождённого секретаря комсомольской организации. Звучит так, как будто бы запорхали в воздухе словечки типа «ярость», «нетерпимость», «оголтелость». Нет, на самом деле я друг и защитник моих подопечных, учащихся ПТУ, и ещё организатор их незатейливого досуга.

Никаких собраний, где пробирают за ничтожные проступки. Моим учащимся хорошо со мной, а мне с ними. Они моя гордость. Едешь по городу и видишь плоды их ученического труда. Вот там клумбы с узором из тюльпанов и нарциссов, а там – яркие, пышные кустарники. Это они создали такую красоту на своих многочисленных практиках, а сами всего этого не видят – разъехались по своим далёким уголкам. В летние месяцы коридоры училища пусты, шаги отдаются гулко, в кабинете неуютно, холодом тянет от непрогретых стен.

А домой ведь не хочется. Там пасмурно и некому развеять эту хмурь. Не получилось у нас с мужем быть солнцем друг для друга.

Развлекаюсь телевизором. С утра до вечера идут передачи про нашу Олимпиаду. Увы, не все большие мастера прибыли в Москву. Политика. Мало кому в мире нравится наше вторжение в Афганистан. И поэтому объявлен бойкот московской Олимпиаде.

А на экране упоение. Радость достижений, победы. Этим спортивным праздником мы все наслаждаемся и обсуждаем необыкновенное для нас, советских зрителей, грандиозное представление открытия Олимпиады.

И вот уже улетает «наш ласковый Мишка», талисман этой Олимпиады, на связке воздушных шаров ввысь и там, в голубой бездне, пропадает. У тех, кто на стадионе, захватывает дух от неотвратимости конца любой сказки. Слёзы льются рекой по обе стороны экрана. Завершилось такое мощное событие этого лета.

Душа просит продолжения праздника, и моя подруга Марина утаскивает меня в Ялту.

– Представь, мой дядя говорит, мол, дорогая племяшка, могу послать тебя в лучшую гостиницу города Ялты, в гостиницу «Ялта». Короче, сплошная «Ялта». А это Интурист. До тебя доходит?

– А с чего вдруг? В этот самый Интурист разве можно нам, простым смертным?

– Мой дядя говорит, что можно. Потому что там, в интуристовских гостиницах, всё было подготовлено для приёма иностранных делегаций, а их-то и нет. Выступили на Олимпиаде и сбежали. Ты ведь знаешь о бойкоте. Кто-то вовсе не приехал, а кто-то после соревнований сразу отчалил восвояси. Никаких поездок по нашей стране.

– Ой, хочу поехать в Ялту-«Ялту» вместо иностранной делегации. Насладиться Крымом. И солнцем, и морем. И лучшей гостиницей.

– Едем! Нет, летим на самолёте, чтобы скорее, чтобы сразу туда, в самую середину интуристовского комфорта. А твой муженёк не будет против?

– Не посмеет. Что, он не понимает, чт'o значит летом гостиница для интуристов в Крыму, в Ялте? Это же случай, нечаянная удача.

– И билеты на самолёт будут, для дяди это не проблема.

– Спасибо твоему дяде!

Два года без отпуска, только хирургия в больнице скорой помощи и бесконечная учёба на факультете подготовки руководящего состава медицинской службы в Военно-медицинской академии. Два года как я распрощался с Камчаткой.

И всего месяц отпуска – совсем недолгая свобода. И снова позовёт служба, – я еду в метро и про себя повторяю одни и те же слова. Этот текст крутится в голове, как заезженная пластинка.

Вокруг всё жужжит Олимпиадой. Из каждого открытого окошка слышны спортивные репортажи. Забавно, захватывающе. Многие страны из-за войны в Афгане отказались участвовать. Но тем не менее московская Олимпиада удалась.

Мне захотелось ласкового, тёплого моря, Чёрного, например. Ещё подумал о крымском вине, и воспоминание об отпуске с друзьями после второго курса теплом разлилось по сердцу. Тогда был Гурзуф с небольшими разноцветными домиками, садами, полными абрикосов, слив, черешни. Ресторанчики и бочки с вином на набережной, комната с балконом, арендованная на пятерых.

У всех ангина и лечение тёплым вином «Агдам». Его закапывали в песок, оно нагревалось, и этим пойлом полоскали горло, но мы, больные, ничего не выплёвывали, а глотали эту невообразимую жидкость. Такие полоскания не меньше восьми раз в сутки ангину излечивали за два дня.

А сушёная рыбка от гурзуфских моряков была слаще любого южного фрукта. В 1968 году всё было в дефиците, пиво можно было купить только в баре для комсомольских работников в международном лагере «Спутник».

Вспоминаю, как однажды, накупив связки вяленой рыбки и повесив их себе на шею, мы отправились днём в «Спутник». Мы были молоды, можно сказать, юны, и с юмором у нас было всё в порядке, поэтому пользовались успехом у девушек-официанточек, а особенно у барменши того бара, шикарной брюнетки с ярко-красными губами и высокой грудью, на которой взгляд всегда задерживается. Мы старались как могли, делали ей комплименты, развлекали и даже намекали о будущих отношениях.

Мы попросили её оставить столик на вечер, и она пообещала. Это была огромная привилегия. Узнав, что в баре остался один ящик «Жигулёвского», а это двадцать бутылок, каждая из них стоила двадцать восемь копеек, мы сразу заплатили и сказали, что возьмём свой ящик вечером. Из напитков в баре были только розовый ликёр и коньяк «Три звёздочки», понятно, безумно дорогие, и для нашего кармана и то, и другое было недоступно.

И вот вечером вся местная элита – работники торговли, артисты, цеховики, из которых потом выросли кооператоры, каталы и доступные девушки – за соседними столиками потягивала коньячок, а своих спутниц угощала ликёром.

Вечер был жаркий. Мы сидим, попиваем холодное пиво с сушёной рыбкой. Глядя на нас, остальные посетители тоже захотели холодненького пивка. Однако в баре им отвечали, что всё пиво уже выкуплено ребятами.

Какой мужчина не захочет иметь то, что ему недоступно? На просьбу продать бутылку пива мы предложили не продажу, а обмен. Сначала мы обменяли три бутылки пива на бутылку коньяка. Следующая бутылка коньяка была обменяна на две бутылки пива, следующая уже пошла один к одному. Через час за бутылку пива нам давали уже три бутылки коньяка.

Уже потом мы всех стали угощать коньяком. Это пиво-коньячное пиршество сопровождалось хоровым пением и общими танцами. К концу вечера все так набрались, что чувствовали себя братьями навеки.

Воспоминание отчётливо выявило моё желание немедленно рвануть в Крым. И пусть это будет Ялта!

Серёга Хвостов, давний приятель из медслужбы камчатской флотилии, получил назначение в Ялту начальником дома отдыха Черноморского флота. Когда Серёга устраивал нам отвальную, его переполняла гордость, переходящая в напыщенность. Он время от времени закидывал голову назад, замирал, думая о своём высоком, потом как бы невзначай возвращался к нам и начинал размахивать руками от переизбытка эмоций. Он старался нам не показывать, как далеки мы теперь от него, удачливого. Он-то на бережку, а мы по-прежнему – «рожа в масле, хрен в тавоте, но зато в подводном флоте».

Мы понимали, что без волосатой руки здесь не обошлось, и, несмотря ни на что, радовались за него. Ведь кому-то должно по жизни везти. Ещё он, изрядно поднабравшись, проговорился, что Валентина, его жена, уже там и работает в ялтинском управлении гостиничного хозяйства. Это совсем было запредельно. Да, родственные связи нашего Сергея были всемогущи.

Улетая с Камчатки, он не оставил свои телефоны. Как бы «не надо, не ищите»…

Тем не менее я здорово рассчитывал на Серёгу, когда летел в жаркую Ялту, где маячили не менее жаркие встречи.

Из непредвиденного первое: я не нашёл ни Серёги, ни Вали. Они улетели к родителям на юбилей. Второе, уже приятное: я смог уболтать Ирину (Ирочку, Валину коллегу), чтобы она меня поселила в любую гостиницу Ялты на её усмотрение. Так как я долго и красочно рассказывал про нашу камчатскую жизнь, хлебосольную семью Хвостовых и про Валин салат с крабом, морской капустой, красным перчиком и лучком, то Ирочка, наверное, так живо представила это роскошное блюдо, что у неё слюнки потекли, и она растаяла.

Ирочка устроила меня в недоступную простым курортникам гостиницу «Массандра» – чудесное двухэтажное деревянное строение с колоссальными террасами, в парке «Массандра». Главное преимущество этой гостиницы было в том, что по её карточке пускали на пляж гостиницы «Ялта», которая, по счастливой случайности, соседствовала с «Массандрой».

Но я не поспешил этим воспользоваться: меня влекло туда, где мы когда-то героями-любовниками шлялись по узким кривым улочкам, наслаждались юностью и беззаветно верили в свою счастливую судьбу.

Я сел в троллейбус и отправился в Гурзуф. Никакого такси или попутки: именно вот так, медленно двигаясь по шоссе, покачиваясь влево-вправо вместе с остальными пассажирами, я плавно въезжал в свои воспоминания.