Читаем Сredendo vides онлайн бесплатно

Просыпаюсь. Ночь. Часа три, наверное. Вздрагиваю от шороха — это серые тени, шаркая, переползают с потолка на стену, подбираясь все ближе и ближе. Натягиваю одеяло на голову. «Сынок!»— мать зовет из соседней комнаты. Нехотя встаю и иду. Тут уж не до теней. «Сынок, валидол подай».

Мне уже семнадцать, а все мучают ночные кошмары. Надо было поступать на филологический. Сейчас бы записывал сны в тетрадочку, а потом бы издавал. Умные люди бы читали, анализировали, а главное — платили. А еще стал бы известным и больше никогда-никогда-никогда не слышал ни от матери, ни от ее знакомых, что Лидка-то получилась, а я нет. А так я, знакомьтесь, менеджер-бестолочь. Отца никогда не знал. Как в таких случаях говорят, герой космонавт-летчик-капитан дальнего плавания отдал жизнь, служа Родине, так и ни разу не увидев сына. Некоторые даже поговаривали, что мы с Лидкой от разных героев, и что ее герой более героический, чем мой. Я, конечно, обижался, что Лидку с материной подачи все больше любят и ценят, но что я мог сделать, я, бестолочь?

Вы, однако, не думайте, что Лидка шибко умная — у нее в школьном аттестате в основном тройки были. Но мать сказала: «Это из-за ее нестандартного мышления. Она самобытна, неординарна, оригинальна. Не то, что ты, бестолочь, типичный представитель серой массы». Так я и остался для матери навсегда «бестолочь». Что бы ни делал — бестолочь, что бы ни говорил — бестолочь. И друзья у меня бестолковые, и слова мои бестолковые, и даже мысли (она, поверьте, их иногда читала), и те бестолковые. Все у меня бестолковое, кроме матери и сестры, конечно. Про моих учителей, правда, мать ничего такого не говорила, но думала, я уверен. Иначе, как я мог, воспитываемый такой умной и образованной матерью, получиться таким бестолковым? Не в отца же пошел — отец-то у меня герой…

Я тот день очень отчетливо помню. Мать недавно выписали из больницы. Она лежала в своей комнате какая-то вдруг постаревшая и непривычно молчаливая. Ждали врача. Пришел маленький седой старичок в когда-то белом халате. У него был такой вид, будто тот тоже перенес инфаркт, и теперь мы будем ждать еще и его врача. Он посмотрел на меня и с ходу стал сыпать терминами: «Кардиосклероз, аневризма, дисфункция, экстрасистолия». Но мне слышалось лишь: «Оз, изма, ция, столия». Поняв, что со мной говорить бесполезно (вы же не забыли: я — бестолочь), он подошел к матери и что-то долго бормотал. Затем повернулся ко мне и сильно растягивая слова (вдруг не пойму!) начал втолковывать, что с матерью при ее состоянии нужно обращаться «бережно, чутко, сострадательно, внимательно, заботливо и, ах да, бе-реж-но». Никаких плохих известий (я мысленно зачеркнул телевизор, газеты и соседку Нюру Васильевну), никаких резких громких звуков (еще раз телевизор и, увы, магнитолу), никаких волнений (тут уж было слишком много вариантов, поэтому в список ничего добавлять не стал — просто повторил: «Телевизор, газеты, Нюра Васильевна, магнитола»).

«Теперь только хорошие новости», — на прощание сказал врач, подмигнув. И это подмигивание мне показалось таким гадким, будто он говорил мне, что теперь наследство в моих руках, стоит только… Что мне стоит, я не хотел об этом думать. Несмотря на скверный характер, мать была для меня самым близким человеком, и я получил шанс стать самым близким для нее.

Так я растерял по одному своих бестолковых друзей. А потом потерял и Лидку. Затем ее нашел, но об этом позже. А пока…

Звонок раздался внезапно. Посреди ночи. Это меня и спасло. Спасло меня там — во сне. Здесь же, в мире теней, от звонка меня спасти никто не мог. Я схватил свою нокию, поплотнее прикрыл дверь. «Чтоб тебя! — подумал, а вслух сказал. — Але?» — а потом еще: «Еду». Утром мне предстояло собрать вещи, отпроситься с работы, оставить мать на Нюру Васильевну. Решил — матери скажу, что еду в командировку. Подумывал добавить, что в столицу отправляют в связи с моим повышением — вот бы и мной она тоже гордилась, а не только своей Лидкой! Но тут же отбросил эту мысль: во-первых, мать будет выспрашивать, какие будут обязанности, сколько будет подчиненных и кто это будет (с полными анкетными данными, будто сама их на работу принимает) — здесь я бы мог запутаться, а во-вторых, Лидка… Эх, Лидка-Лидка…

Я ехал в дребезжащей электричке — это такое средство передвижения серой массы: так едут никому-не-нужные люди через никому-не-интересные места. Я сидел у окна и вспоминал Лидку. Вспомнил, как однажды в детстве сильно заболел ангиной. Лежал на диване, а сестра читала мне «Муму». Я так не хотел, чтобы она ушла, что притворялся еще более больным, чем был на самом деле: старался сопеть, побольше кашлять, время от времени хрипя: «Ну, все, Лидка, умираю…» Она делала вид, что это ей безразлично, я продолжал сопеть. Лидка читала: «… и слегка махала хвостиком. Он отвернулся, зажмурился и разжал руки…» Тут она запнулась и разревелась. Я решил, что если не умру, то обязательно подарю Лидке собаку, жалостную-жалостную собаку.

Искать долго не пришлось, и вот уж тащу по лестнице грязного клокастого пса с перебитой лапой. Я постучал в дверь, предвкушая, как обрадуется Лидка. Она открыла дверь, но тут же закрыла, потом снова открыла, но не Лидка, а мать. Пришлось тащить ненужного друга обратно. Мне не удалось выпросить для него ни крошки: «Нечего его к нашему дому приучать, потом не выгонишь, бестолочь!» Я отвел пса подальше от дома, развернулся и помчался обратно. Я бежал и бежал, но мне казалось, что я все еще слышу тихое поскуливание у себя за спиной.

Я влетел в квартиру, быстро захлопнул дверь, привалился к ней спиной и вытер слезы: так иногда бывает, когда сильный ветер. Когда-то мать мне объяснила: «Это естественная защита глаз от агрессивной внешней среды». «А Лидка-то ничего, держится», — отметил я про себя. Только как можно быть равнодушной к судьбе живой собаки и жалеть ненастоящую Муму?

«Лидка умерла от перитонита в третьей городской, — рассказывала встретившая меня на вокзале Лидкина подруга Оля. — Врачи уже ничего не могли сделать. Ты документы принес?» Я кивнул. Дальше мы нырнули в метро, я старался не отставать от Оли, но она то и дело оказывалась впереди на несколько человек, продолжая рассказывать то старушке с корзиной: «… а я ей: «Лид, ну давай врача вызову»», то мужчине в клетчатом пальто: «…долго сидела на кушетке…», то подросткам: «…аппендицит — дело серьезное!»

Затем мы долго ехали на автобусе. Оля тараторила всю дорогу, но я ее не слушал, хотя был благодарен за то, что она взвалила на себя организацию похорон. Мы ездили по разным конторам. Оля командовала: «Сядь, жди, идем», и опять: «сядь». Я не возражал: шел, садился и ждал, ждал, ждал. К вечеру мы добрались до дома, даже, скажем так: до одного из сотни одинаковых домов, при виде которого Оля вдруг сказала: «Ну, вот, Лид, встречай гостей». Мне было интересно узнать, где жила бывшая студентка МГУ. По правде говоря, буква «г» в названии ее ВУЗа означала «гуманитарный», и не университет это был вовсе, а институт, но зато как радовалась мать: ее дочь сама поступила в МГУ! Мать хотела, чтобы сестра стала знаменитой актрисой, как другие Лидии Николаевны, но дочерью — преподавателем МГУ, младшим научным сотрудником Института русского языка РАН она все равно гордилась. На самом деле, должность Лиды называлась несколько по-другому — официантка.

Лида вместе с Олей снимала маленькую однокомнатную квартирку. Когда мы вошли, нас встретили две девушки и мужчина — чуть не сорвался с языка вопрос: «Не Лидкин ли хахаль?». Я с интересом взглянул на него, он на меня — без. Оля продолжала командовать: «Сядь, ешь, встань». Я продолжал молча подчиняться, попутно думая: «Интересно, на чем спала Лидка — на том продавленном диване или на раскладушке?» Хотя на самом деле сейчас ни в вопросах, ни в ответах на них не было никакого смысла. В комнате из мебели еще имелись старый полированный шифоньер, табуреты, выставленные в ряд, и письменный стол, весь заваленный тюбиками, баночками и прочей косметической ерундой. Над столом на местами ободранных обоях висели постеры, а между ними виднелись темные следы — видимо, раньше отсюда наблюдали за чужой жизнью теперь уже разлюбленные певицы и певцы. «Убогая обстановка, — заключил я. — Хорошо, что мать не узнает».

Для меня на кухню перетащили раскладушку. «Спи», — услышал я от Оли, когда та выключила свет. Я вскрикнул. Оля еще раз щелкнула выключателем и с недоумением посмотрела на меня. Затем она ушла в комнату и вернулась с обмотанной изолентой настольной лампой. Я вздохнул с облегчением — не пришлось ничего объяснять. Заснуть так и не смог. Все думал — какой это мог быть удар для матери: такая заурядная смерть для ее неординарной дочери. Вот если б она умерла от какой-нибудь экзотической болезни, обучая голодных детей Африки русскому языку, а так — всего лишь аппендицит.

День похорон прошел как в тумане. Несли гроб. Оля шла впереди и кидала красные гвоздики, которые Лидка терпеть не могла. Может, ей приятно, что их теперь растопчут? На кладбище скорбящие окружили могилу плотным кольцом, я мог бы так и остаться за их спинами, если б не Оля — она втащила меня в круг и скомандовала: «Бери землю и кидай. Да, прямо на гроб». Я поднял большой ком земли и сжал — мне на секунду показалось, что он будет хрустеть так же, как и те снежки, что мы с Лидкой когда-то кидали друг в друга. Но ком беззвучно рассыпался под натиском моих пальцев и я неуклюже стряхнул крупицы земли с перчаток. «Правильно Лида говорила — бестолочь», — кто-то шепнул. Я отошел в сторону и долго тер глаза: «Ничего, Лидка, это естественная защита от агрессивной внешней среды».

Вернувшись домой, я застал у нас Нюру Васильевну. «Заботливый наш вернулся, — заскрипела та. — Хоть бы матери сувенир какой купил. Мать тебя растила-кормила-поила, а ты неблагодарный!» — «Какой еще сувенир?» Нюра Васильевна ухмыльнулась, а мать только рукой махнула.

«Скажи, хотя бы сестру видел?» — «Видел», — я решил не врать. «Как она?» — «Хорошо», — соврал. «Не отвечай мне односложно, — сердилась мать. — Ничего, у меня через неделю день рождения. Лидочка приедет и сама все расскажет». Я сказался уставшим и закрылся в комнате. У меня еще есть время, чтобы все продумать. Разумеется, на День рождения любимой мамы Лидка не приедет, так как не сможет отпроситься из института: ей нужно будет подготовиться к сверхважной международной научной конференции. Но любимую маму Лидка поздравить обязана — в этом-то и проблема.

На следующий день я рассказал матери, что Лидка была очень занята, разозлилась, что своим звонком я сорвал ей лекцию, и запретила ей впредь звонить, но обещала, что часто будет писать — Лидка дала свой e-mail. «И еще, мама, Лида сказала, что по вечерам беспокоить ее тоже нельзя: она занимается научной работой…» — «Вот и бери с нее пример. Кстати, какая у нее тема доклада?» — «Не знаю. Но, думаю, она напишет». — «Иди, иди. Думает он, бестолочь».

Первое письмо от Лидки мы получили в День рождения матери. Ну как получили. Ночью (все равно не спалось) я отправил себе e-mail с «Лидкиного» ящика, а днем «получил». Ничего особенного, просто обычные пожелания счастья, здоровья, успехов — все, что обычно пишут в таких случаях, и еще причина, помешавшая Лидке увидеть дорогую родительницу: «Мама, ты знаешь, если проект будет успешным, то, возможно, мне предложат работу за границей». Что значит «успешный филологический проект», я не представлял, но и мать не представляла тоже. Куда же «отправить» сестру в случае успеха, я еще не решил: за всю свою жизнь так ни разу и не выезжал из страны. Но отправить Лидку я был намерен куда-нибудь подальше от дома, чтобы матери не взбрело в голову навестить свою очень занятую горячо любимую дочь.

Я начал с того, что создал папку «Жизнь Л.Н.: правда и вымысел», затем решил, что название не должно привлечь внимание матери, и переименовал в «Моя жизнь», потом подумал еще: «Футбол» — это был последний вариант. В ней создал еще одну папку «Анфас и профиль», куда скопировал все фотографии Лидки с ее страничек в социальных сетях. Потом появилось еще несколько папок: «Страна», «Дом», «Работа», «Семья», «Друзья», «Отдых». Их мне еще предстояло заполнить.

«Мама, меня направляют работать в Институт чешского языка при Академии наук Чехии! Зам. директора по научной работе так и сказал: «Лидия Николаевна — молодой и подающий надежды специалист, занимающийся проблемами развития славянских языков. Кого еще, как не ее, следует отправить в Чехию?» Ты видишь, мама, я подающий надежды специалист! Теперь буду жить в Праге, да, в том самом городе, где появился на свет обожаемый тобою «Ян Непомуцкий, выловленный из реки»1. Мама, а ты знала, что Прага и Москва — города-побратимы?»

Следующее письмо мы получили уже из Праги. Лидка поведала о своих роскошных апартаментах, предоставленных ей, конечно же, принимающей стороной. «Послание» я составил благодаря отзывам путешественников и фотографиям номеров отелей, которые нашел на сайтах турагенств: «Смотри, мама, какая огромная кровать! А какой чудесный вид на город!» Мать требовала: «Пусть непременно напишет, что это за мост. Какой-то ветхий. Видимо, памятник истории». Что это был за мост, я не нашел: столько пересмотрел этих «видов из окна», что, возможно, мост был и не в Праге вовсе. Я решил подойти к рассказу о городе более ответственно — благодаря тем же туристам у меня появились подробные описания Староместской площади, где отсчитывали время в полдень солнечного дня, Карлова моста, приютившего святого Иво, черта и его портретистов, готического Собора Святого Вита, бережно хранящего призрачный сон чешских королей, и опьяненных танцем Джинджер и Фреда, заснятых в камне и стекле. Для большей достоверности я менял лица туристок на Лидкино — мне пришлось намучиться с фотошопом, но результат оказался превосходным: мать обзванивала (ох уж это горделиво-восторженное щебетание: «Непременно! Непременно!») своих подруг, соседей и шапочных знакомых, зазывая всех к нам на чай. Люди приходили-уходили, а я печатал все новые и новые фотографии и письма.

Мать огорчалась, что у Лидочки неустроенная личная жизнь, я тут же бросался искать Лидке жениха на сайтах модельных агентств. Так появился Вацлав Леош — доктор филологических наук из Брно. Мать сетовала, что у Лидочки мало друзей — тут же приходили письма с фотографиями шумных компаний, причем все Лидкины знакомые оказывались несомненно какими-нибудь учеными, на худой конец писателями, а некоторые — театральными актерами. Мать недоумевала, почему в письмах нет ни слова о чешской кухне: «Наверное, Лидочка плохо кушает». «Лидочка вообще не кушает», — огрызался я про себя, но шел печатать фотографии застолий в пражских кабаках: пусть мать посмотрит, с каким аппетитом Лидочка поглощает жареную гусятину, свиную рульку, утопенцы и кнедлики, запивая все это чешским пивом и кофолой.