Читаем Спутница орков онлайн бесплатно

Глава 1. Замок

Просыпаюсь из-за непривычного шума в замке.

Обычно по утрам здесь тихо, только ветер воет в бойницах, да стражники перекликаются.

А сегодня — будто улей растревожили.

Я лежу на узкой жёсткой койке, укрытая драным одеялом.

В каморке под самой крышей холодно даже жарким летом, а сейчас ещё поздняя весна, так что я продрогла до костей. Хорошо, что зима уже закончилась, вот тогда я намёрзлась...

Почему такие громкие голоса? Ведь только рассвело, а графиня любит поспать подольше. Граф запрещает рано шуметь. Что же случилось?

Вскакиваю, набрасываю серое грубое платье — единственное, в котором хожу уже третий год. Руки трясутся то ли от холода, то ли от подступающей тревоги. Сердце колотится часто-часто.

Приникаю к щели в ставне. Внизу, во внутреннем дворе, слуги носятся как угорелые.

Двое тащат тяжёлый ковёр, при этом выбивают пыль прямо на ходу. Конюх ведёт под уздцы тройку парадных лошадей, что граф держит для важных гостей. Повар выбегает из кухни, размахивая половником, орёт на мальчишек.

Похоже, случилось что-то важное.

Резкий, хозяйский стук в дверь. Не успеваю ответить, как дверь в мою каморку распахивается.

На пороге — старшая служанка Берта, сухая, жилистая, вечно недовольная. Сегодня она запыхалась, вся красная, но глаза горят любопытством.

— Проснулась? — бросает она, брезгливо оглядывая мою каморку. — Одевайся, быстро. Рук не хватает!

— Что случилось? — мой голос сиплый со сна.

— Три наследника вождей орков решили заехать к нам по пути в столицу, — Берта торопливо дёргает рукой охранным кругом, и пальцы у неё дрожат. — Граф обязан проявить гостеприимство, потому что они едут к нашему королю. Так что поднимайся, иди в большой зал и помогай с уборкой. Управляющий велел — ты сегодня работаешь там. В мастерскую алхимика пойдёшь только вечером.

Она кривится, будто само упоминание мастерской алхимика Годрила вызывает у неё отвращение. И я её понимаю. Сама я совсем не рада работать там.

— Давай шевелись, не заставляй себя ждать.

Я стою, сжимая в руках край платья. В груди холодок от страха…

Орки. Слуги говорят о них шёпотом, оглядываясь украдкой, будто те могут слышать и убить тут же. Дикари. Людоеды. Чудовища с клыками, убивающие ради развлечения.

Солдаты любят травить о них байки в караулке, когда думают, что никто не слышит.

А у меня магический дар такой. Я слышу многое.

Делаю глубокий вдох, но грудь будто сдавливает, не давая наполнить лёгкие. Воздух здесь, под самой крышей, холодный и сырой, пахнет плесенью и старой пылью.

Заставляю себя успокоиться. Не в первый раз чужие в замке. Граф принимает гостей часто — купцов, соседей-дворян, королевских посыльных. А я умею быть невидимой: сливаться со стенами, делать себя незаметной.

Повторяю про себя, вжимая голову в плечи: я справлюсь. Просто пережить этот день.

Даже хорошо, что только вечером пойду в мастерскую к Годрилу. Меньше времени там проведу.

Хотя в целом, там понятная и более лёгкая работа. Стабилизировать пару артефактов, не дать им взорваться, успокоить магию, которая бунтует в колбах и кристаллах. А потом — в свою каморку, под одеяло, и пусть этот день скорее закончится.

Мысль о Годриле холодит спину. Но о нём лучше сейчас не думать. Вообще ни о чём не думать, кроме работы.

Накидываю поверх платья залатанную шаль, которую Марта, старая швея, работающая в замке, подарила прошлой зимой. Заплетаю косу наспех, пальцы путаются в волосах. Провожу мокрой ладонью по лицу — умываюсь ледяной водой из кувшина. Выхожу в коридор.

Каменные стены замка отзываются эхом от топота многочисленных ног, где-то далеко лязгает металл, кричат слуги, скрипят тележки с припасами.

Прохожу мимо старой башенки. Сердце замирает на мгновение, а потом начинает колотиться с новой силой. Там, за отставшей доской, в тайнике, лежат мои сокровища.

Вышитые платки с магическим плетением — их я делала ночами, чтобы никто не видел, вкладывая крупицы своего дара в каждый стежок. Такие платки дорого стоят — купцы из восточных земель платят за них золотом.

Ещё там лежат два флакончика целебной мази — благодарность старого конюха, которому я лечила спину, пока Годрил был в отъезде. Нож с костяной рукояткой, подаренный им же.

Выцветший шерстяной плащ — тоже от него, сказал, что зиму пережить поможет. Помог. Заговорённый плащ. Я сейчас его в тайник свой спрятала. Чтобы, когда буду готова сбежать отсюда, был под рукой.

И самое главное — там же лежит маленькая брошь с фамильным гербом и два золотых, зашитые в подкладку старого походного костюма, что остался от матери. Тоже с магией, непростая вещь. Поможет мне в пути.

Мама. Мысль о ней всегда приносит боль. Вот и сейчас глаза начинает щипать, и я часто моргаю, прогоняя непрошеную влагу.

Прошло пять лет с её смерти, а я до сих пор просыпаюсь по ночам и слышу её голос…

— Береги брошь, Иола, — говорила мне тогда мама, сжимая мою руку иссохшими пальцами. — Это герб твоего отца. Память о нём. Никому не показывай. Если же я с болезнью своей не справлюсь... В деревне вышивкой ты прокормишься. А как исполнится восемнадцать, бери золото и добирайся до столицы. Там, таких как ты, научат работать, сможешь жить намного лучше.

Мне уже двадцать. А я так и не добралась до города. Потому что отрабатываю долг в замке...

Мама ведь тогда, даже во время болезни, не сказала мне про долги. Наверное, не хотела, чтобы я знала, как тяжело нам жилось последние месяцы. Мать бежала от кого-то, скрывалась, меняла имена, и к тому времени, как мы осели в той глухой деревне, у неё почти ничего не осталось.

А потом она заболела. Я носилась по соседям, умоляла о помощи, таскала травы из леса, платила местному знахарю последними медяками.

Когда деньги кончились, знахарь отказался приходить. Тогда я пошла к старосте и выпросила в долг. Клялась, что отработаю, что буду мыть полы, стирать, делать всё, что скажут. Он дал. Под расписку. С бешеными процентами.

Знахарь продолжил лечить, когда я ему заплатила тем, что взяла у старосты в долг. Но мать всё равно умерла. А долговая расписка осталась.

Через месяц после похорон пришёл не староста, а алхимик Годрил. Высокий, тощий, с колючими глазами, от которых внутри всё холодело. Он держал в руках мою расписку.

— Должок, — сказал он, кривя губы в усмешке. — Староста продал его мне. Вместе с долгами твоей матери. Хорошая цена, кстати. Так что теперь ты должна мне. По законам приграничья должник обязан отработать, пока не вернёт всё сполна.

Глава 2. Должница

Я смотрела на бумагу и не верила. Сумма в ней была в три раза больше той, что я брала. Долги матери? Верилось с трудом. Скорее всего Годрил перекупил мой долг и переписал его на себя, накрутив проценты.

Впрочем, это уже было не важно. Долг был чудовищный.

— Сколько я должна буду работать? — спросила я, едва ворочая языком от страха.

— А посчитаем, — он оглядел меня, мой дом, мою вышивку на столе. — Работы в графской алхимической мастерской много. Кормёжка, жильё — это тоже в счёт идёт. Год, два, три... Пока не отработаешь. Идём, граф ждёт.

Наверное, я могла бы остаться в деревне… Но мне было пятнадцать. И я согласилась идти на службу к графу, отрабатывать долг в мастерской алхимика.

Мне казалось, что в замке я смогу работать честно, выплачу долг и уйду. Я же не знала тогда, что он специально раздует сумму так, что её не покрыть и за десять лет.

Ведь я была нужна графу, точнее мой дар, для работы в мастерской Годрила. А долговая расписка — просто верёвка, на которой он меня держит.

Я здесь, по сути, на положении рабыни. Годрил наложил заклятье для верности, но главная цепь — та самая бумага с моей подписью, которую я поставила, когда мне было пятнадцать… Ведь я могла уже с четырнадцати работать по законам королевства. И работала… Значит, могла и в долг брать.

Пять лет прошло. Мне уже двадцать. Я копила всё это время. Тайком, по ночам вышивала платки с магическим плетением, вкладывая крупицы дара в каждый стежок.

Марта, как швея, иногда бывала в городе. Она для меня и продавала их через знакомого купца. Монетка к монетке. Ещё десяток платков отдам ей на следующей неделе, когда она в город поедет снова, и у меня будет полная сумма. Ровно столько, сколько указано в расписке.

Я знаю этот закон. Если я явлюсь к местному судье или представителю короны в ближайшем городе и официально выплачу долг сполна, расписка сама магически уничтожится. И заклятье на мне снимется.

Годрил не сможет меня удержать. Главное — сбежать и добраться до города. Потому что Годрил вряд ли позволит мне просто уйти. Я знаю слишком много о его мастерской, о том, что там на самом деле происходит.

Нельзя идти к нему с деньгами, как к честному. Деньги возьмёт, но не отпустит. Придумает что-нибудь. Слишком ушлый гад.

Всё равно уйду. Уже немного осталось.

Долг почти собран. Ещё немного — и я ускользну из замка, доберусь до города и освобожусь. А пока надо делать вид, что я всё та же покорная должница.

Сделаю, как мама говорила. Доберусь до столицы. И там я смогу устроить себе достойную жизнь. Мама всегда для меня самой лучшей судьбы хотела. Она у меня очень хорошая была.

Трясу головой, прогоняя воспоминания. Не время. Нельзя сейчас раскисать.

Сжимаю губы и заставляю ноги идти дальше. Нужно спускаться в зал и делать то, что велено.

В большом зале хаос. Слуги носятся как угорелые. Они натыкаются друг на друга, глухо извиняются и бегут дальше. Пол драят с таким усердием, что камень давно уже блестит.

Старая швея Марта только что зашила прореху на гобелене и теперь растеряно смотрит на стену, держась за поясницу. Не знает, как его повесить.

Гобелен изображает битву с орками: люди в доспехах рубят чудовищ с клыками и зелёной кожей. Я всегда думала, что так оно и было. Чудовища. Враги.

Я с сомнением посмотрела на гобелен. Наследники вождей орков… они точно будут рады увидеть этот гобелен?

Марта замечает меня, тепло улыбается. У неё добрые морщинистые глаза и золотые руки. Сегодня её улыбка выходит натянутой, а пальцы подрагивают.

— Иола, дочка, — зовёт она тихо, чтобы управляющий не услышал. — Помоги гобелен повесить. Силы уже не те, спина ноет.

Да я и так уже иду к ней, понятно, что никто ей не поможет, а самой ей тяжело. Подхожу, берусь за край тяжёлого гобелена. Ткань грубая, пыльная, от неё першит в горле. Я встаю на высокий стул, и мы вдвоём умудряемся его повесить.

— Ты слышала? — шепчет Марта, когда мы вместе выравниваем гобелен по нижнему краю. — Орки едут. Трое. Говорят, наследники вождей. От трёх племён.

— Слышала, — отвечаю так же тихо, чувствуя, как снова холодеет внутри при мысли об орках.

— Боюсь я, Иола, — признаётся мне Марта. — Война ведь с орками была, крови сколько пролили… А теперь они вот так, в гости? Граф их принимает. Как бы беды не вышло.

Марта осеняет себя охранным кругом, и я замечаю, что костяшки её пальцев побелели от того, с какой силой она вцепилась в гобелен.

Я молчу. Что я могу сказать?

— А правда, что они людоеды? — спрашиваю я, сама не зная зачем.

Марта оглядывается, хотя рядом никого нет, и шепчет:

— Всякое говорят. В прошлую войну… — Она запинается, а в голосе явственно слышен страх. — Но ты не бойся, дочка. Мирный договор подписан. Они сейчас к королю едут, о чём-то там ещё договариваться. Не тронут.

Я так и держусь рядом с Мартой. А то перетрудится так, что и мои платки не помогут.

Мы таскаем гобелены, выбиваем их во дворе от пыли, развешиваем по замку.

Руки гудят, в глазах рябит от пыли. Потом я помогаю расставлять вдоль длинного стола стулья — тяжёлые, дубовые, с резными спинками. Затем протираю подсвечники на каминной полке.

И всё это время память не отпускает. Я ведь совсем скоро уеду. Поневоле всплывают картинки о моей жизни в этом замке.

В первый год здесь меня поселили в каморку под крышей — там я и живу до сих пор.

Годрил объяснил мне, как я буду жить в замке и отрабатывать долг.

Я буду работать в его мастерской. Буду усмирять нестабильные артефакты, успокаивать магию, которая бунтует в колбах и кристаллах. Если откажусь — меня вышвырнут на улицу. Или того хуже.

Граф подтвердил:

— Ты будешь делать, что Годрил говорит, — сказал он, не поднимая глаз от бумаг. — И благодари судьбу, что я вообще тебя приютил и дал возможность долг отрабатывать.

— Иола! — окрик управляющего вырывает из воспоминаний. — Чего встала? Тащи скатерти из кладовой!

Опускаю голову, пряча глаза, и послушно иду выполнять приказ. Я должна быть послушной. Нельзя привлекать к себе внимания. Особенно нельзя сейчас, когда я к своей цели так близка...

Приношу тяжёлую стопку парадных скатертей с золотым шитьём. Пальцы скользят по дорогой ткани, и я сглатываю внезапную горечь во рту. Нести их в зал, стелить на столы. Интересно, кто будет сидеть за этим столом вечером? Орки? Или граф будет пировать с ними отдельно?

Расстилаю скатерть, разглаживаю складки.

Рядом появляется одна из горничных, молодая, смазливая. Она косится на меня с презрением, губы её кривятся.

— Ты чего вырядилась, как пугало? — цедит она скозь зубы. — Граф велел всем быть чистыми. А на тебе…

Она права. Моё платье — серое, грубое, заплатанное в трёх местах. Волосы наверняка уже растрёпаны. И всё же под её презрительным взглядом я с достоинством выпрямляю спину.

— Да, запылилась немного, — отвечаю я, глядя ей прямо в глаза. — Я ведь работала.

Глава 3. Едут!

Не знаю, что она читает в моём взгляде, но весь её гонор разом куда-то девается.

— Работала она, — всё же опомнившись, с кем говорит, презрительно выдаёт она.

Однако смотрит она на меня всё же опасливо. Но, явно мысленно подбадривая себя, она демонстративно отряхивает своё чистое платье, будто от меня можно чем-то заразиться.

— Иди умойся хоть, пока никто не видит, — выдаёт она, помолчав. — А то только замок позоришь.

Кровь приливает к щекам, они начинают гореть. Опускаю глаза и ухожу, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

Ещё немного мне осталось терпеть. Скоро я буду свободна. Пока же лучше не привлекать внимания. Быть как все.

Иду на кухню — там есть тёплая вода. Протискиваюсь мимо поваров, что орут друг на друга из-за подгоревшего соуса, вжимаясь в стену, чтобы не мешаться, набираю ковш, умываюсь прямо над лоханью.

Вода тёплая, почти горячая. Приятно. На мгновение закрываю глаза, позволяя теплу смыть хоть часть напряжения.

Приглаживаю волосы, заново заплетаю косу. В мутной поверхности воды вижу своё отражение: бледное лицо, слишком большие глаза, тёмные круги под ними. Я ещё и невысокая, да и хрупкая, как стебелёк.

Именно такой меня все и видят. Слабая, беззащитная, удобная.

Это правильно. Я пока должна быть удобной и незаметной. В груди шевелится что-то тёплое, похожее на надежду. Очень скоро я отсюда сбегу.

После того, как мне исполнилось восемнадцать, стало очевидно, что на меня парни засматриваются.

Я пугалась мужского внимания, но всё же втайне от самой себя... надеялась на взаимную любовь. Семью когда-нибудь я очень хотела.