Читаем Спросить Гришу онлайн бесплатно
Алла БОССАРТ
СПРОСИТЬ ГРИШУ
Горин как Офштейн
В день, когда умер Горин – не Григорий Израилевич, а Гриша, хотя и знаменитый, сейчас многие говорят «великий» и даже «гениальный», но еще такой молодой для того экстремального приключения, в которое пустился: всего 60, - к нам утром пришел Шендерович с поллитрой. Совершенно, как русский мужик, сел, подпершись кулаком, и, кидая в рот стопку за стопкой, вытирал слезы и бубнил: нет, нет, что же это, как же так…
Потом они с Иртеньевым зачем-то поехали к Гориным домой. Обычно наутро после смерти к вдове приходят самые близкие. Эти не были «самыми», но они любили его, а Витя – боготворил, как учителя, как старшего брата. Так Гришу любили все, кто знал его.
Люба Горина потеряла не просто любимого мужа. Он был ее отцом, братом, другом и смыслом жизни. Спустя несколько месяцев после похорон она наглоталась таблеток, потому что не могла больше выносить разлуку. Ее откачали, но к жизни Любовь Павловна вернулась лишь физически. Двое приятелей-писателей звали замуж. Она отказала им от дома. Сиротская жизнь Пенелопы продолжалась лет десять, после чего ее разум охватил сон, облегчивший страдания. Несколько лет Люба прожила взаперти, узнавая лишь родную сестру. И в этом году улетела к своему Грише.
Смотрю старые видео – Гриша на читке пьесы, на записи телепередач, в застолье, на рыбалке… Что бы ни говорил, что бы ни делал – он не может совладать со своим лицом. Полускрытая в усах и бородке змеится усмешка, черные навыкате глаза даже как-то смущают своим откровенным весельем. В интервью и воспоминаниях о Горине все как сговорились – непременно талдычат про «грустные глаза» шутника. Да фигня. Взгляд – да, мог быть обращен в себя, когда Горин думал, он же все время сочинял, даже помимо воли. Но грустным не был. Чего ему грустить, счастливчику. Талант и жизнь Григория Горина могли бы стать образцом энергии и позитивности, если бы, конечно, не «а идише копф». Пресловутая еврейская голова, еврейские мозги иронического умника слишком многое делали понятным ему, чтобы сохранять такой уж прям неистребимый оптимизм.
В дни 50-летнего юбилея Горина они с Аркадием Хайтом обменялись письмами. Хайт придумал, что на дворе – начало нового тысячелетия, Грише – не 50, а 60, и живет он в эмиграции. Тогда на эту тему весело шутили. Юбиляр тут же ответил, датировав письмо 2001-м. Хайт умер в феврале 2000-го. Горин пережил друга на 5 месяцев. Молодые, обстебывающие все на свете, земную жизнь прошедшие, как им казалось, только до половины – о каких датах через тире могли они думать?
«Дорогой Аркадий!
Весточка с Родины – что может быть дороже для нас, эмигрантов, особенно таких, как я?
Ты ведь слышал, наверное, что и за рубежом я оказался не по своей воле: этим летом, сдуру, поехал отдохнуть в Коктебель, а в это время Украина полностью отделилась, наконец, от СНГ, Крым же, в свою очередь, отделился от Украины, а затем уже и от материка.
Сбылось пророчество Васи Аксенова, и Крым стал островом.
Но даже Аксенов, с его фантазией, не мог предположить, что отделение на этом не закончится и Крым тоже распадется на ряд независимых районов, лагун и утесов, на одном из которых я сейчас и нахожусь, с видом на жительство, на высоте двадцать метров над уровнем моря.
Впрочем, не жалуюсь, утес как утес, условия по нынешним временам неплохие: есть вода, рыба, водоросли... Рыба, правда, радиоактивна, зато водоросли содержат фосфор. Поэтому рыба, поедая водоросли, нейтрализуется, превращаясь в фосфор, а я, питаясь рыбой, свечусь во тьме, отчего проходящие мимо пароходы принимают меня за маяк и обходят стороной.
...Только отсюда, с высоты утеса, сидя голой задницей на камне, начинаешь понимать, как мы были несправедливы к собственной перестроечной жизни конца 80-х, как не умели ценить ее достоинств…
Разве это было не счастье – зайти в пустой магазин и поболтать со скучающим продавцом о житье-бытье?
Разве это не радость – в дождливую погоду сесть в свой старенький автомобиль, в котором давно нет бензина и колес, но зато еще работают дворники, и, включив их, можно подолгу наблюдать, как красиво сбегают серебристые капли со стекол…
Я пишу это письмо с болью, ибо выцарапываю его обломком гранита на скале и боюсь, что набегающая волна смоет это послание вместе со мной.
Если… археологи найдут мою наскальную надпись, я бы хотел, чтоб они… знали, что она была написана свободным постсоветским человеком, чья свобода достигла абсолюта. Подскажи им это, Аркадий!
И еще. Растолкуй людям, что не бывает трудностей, которые не становились бы удовольствиями, переходя в разряд воспоминаний.
Если рискнешь написать еще, брось бутылку по такому адресу:
Бывший СССР. Бывший Крым. Бывший Пик социализма, ныне – Вторая демократическая впадина. Пещера номер один. Копать до упора...
Если кто-то откликнется – спросить Гришу.»
Этот шутливый текстик написан, вообразите, в 1990 году.
Полагаю, свобода Григория Горина действительно стремилась к абсолюту. Сочинительство и рыбалка потому и были любимыми занятиями. Одиночество, природа, космос настольной лампы, медленно, подробно набиваемая трубка, забытая в пепельнице за стрекотом пишущей машинки. На выходные в деревню приедет Люба, может, еще и привезет кого, и будет третье любимое дело: сидеть до утра за бутылкой – если повезет, хорошего вина, но можно и водки – и разговаривать с умными и дорогими друзьями… Господи. Что еще нужно человеку для счастья?
Ценя эти простые радости свободы, Гриша прекрасно понимал, что творится с этой самой свободой на других – философских и социальных уровнях. И писал об этом всю свою жизнь. Жуткие гримасы свободы в «Убить Дракона». Свифт, молчаливо отпускающий на свободу героев и женщин. Хмельное и кровавое веселье битвы за свободу в «Тиле». Великий актер Эдмонд Кин перед выбором – богатая слава или свобода с чистого листа… Ну и Мюнхгаузен, конечно.
Маршак, к которому руководительница литературного кружка привела маленького Гришу Офштейна с его нетривиальными стишками:
воротилы Уолл-стрита,
ваша карта будет бита!
мы, народы всей земли,
приговор ей свой произнесли!
(наслушался радиоточки в коммуналке), - сперва вздыхал, а потом посоветовал: пусть пишет. У мальчика удивительное чутье на штампы пропаганды. Если поумнеет, будет сатириком. Впрочем, если станет сатириком, значит, поумнел не до конца…
Юный Офштейн пошел маминым путем – в Первый мед, потом на «Скорую».
«Сегодня только ленивый не ругает нашу медицину. Я же остаюсь при убеждении, что советский врач был и остается самым уникальным специалистом в мире, ибо только он умел лечить, не имея лекарств, оперировать без инструментов, протезировать без материалов… То, что за рубежом пробовали на мышах, мы проверяли на себе!
И как, например, мне забыть нашего заведующего кафедрой акушерства профессора Жмакина, который ставил перед студентами на экзаменах такие задачи:
– Представьте, коллега, вы дежурите в приемном отделении. Привезли женщину. Восемь месяцев беременности. Начались схватки… Воды отошли… Свет погас… Акушерка побежала за монтером… Давление падает… Сестра-хозяйка потеряла ключи от процедурной… Заведующего вызвали в райком на совещание… Вы – главный! Что будете делать, коллега? Включаем секундомер… Раз-два-три-четыре… Женщина кричит! Думайте! Пять-шесть-семь-восемь… Думайте! Все! Женщина умерла! Вы – в тюрьме! Освободитесь – приходите на переэкзаменовку!..» (Г.Горин, «Автобиография»)
Тот, кому суждено стать писателем, станет им, даже пропивая печень на кабельных работах. Как человек, безусловно, склонный к комическому, Гриша буквально притягивал, примагничивал смешное. Его первой пациенткой была старушка, вывихнувшая челюсть в процессе какого-то незаурядного зевка. Молодой доктор «неотложки» усадил бабушку, дрожащими руками поставил напротив нее стул для себя и от волнения сел мимо, а именно – в лужу, поскольку, падая, задел вазу с цветами. Поднимаясь, услышал неожиданное хихиканье. Старуха смеялась, а челюсть сама собой встала на место.
Уже маститым Горин приехал в Нижний, на фестиваль капустников «Веселая коза». Весь город завешан транспарантами: «ГОРИН В НИЖНЕМ!» Автор приосанился, идет такой, благодушно раскланивается во все стороны… Прохожий люд – ноль внимания. К вечеру выяснилось, что в городе – предвыборная кампания, лидер гонки – товарищ по фамилии Горин…
Само собой – КВН, студенческий театр, фельетоны, рассказики… Гриша поумнел настолько, чтобы стать сатириком, но еще не настолько, чтобы покончить с «веселым цехом».
Где-то в поднебесье реял Аркадий Арканов, в то время еще Штейнбок, тоже врач. Щеголь, саксофонист, бабник, блистательно остроумный и похожий на Мастрояни. Он взял на себя труд запуска молодого коллеги на орбиту юмористического Парнаса. Писали в соавторстве. Но первый же совместный текст (очень смешной) вызвал у редактора «противоречивые чувства» - как при падении в пропасть вашей тещи на вашей же машине.
- Вы что, товарищи дорогие? Штейнбок и Офштейн? Вы полагаете, такая пара будет иметь успех у радиослушателей и, главное, у руководства радиокомитета?
Тогда дворовая кличка Аркан стала псевдонимом одного, а производная от фамилии мамы «Горинская» - прославленным именем другого. Хотя Войнович сочинил версию, что ГОРИН – аббревиатура: «Гриша Офштейн Решил Изменить Национальность». Шутка – не бог весть, но разошлась. Что вы хотите, середина 60-х. Кто в армии служил, тот в цирке не смеется.
В деревне, где они часто рыбачили, один мужик спросил Ширвиндта, правда ли что отчество Гриши – Израилевич? Чистая правда, - подтвердил Шура. «Ишь ты! И чего, можно прямо так и звать? Израйлич? Не обидится?»
А в 1972 году Григорий Горин опубликовал в «Литературке» рассказ «Остановите Потапова». Я тогда писала диплом о деле сатиры и слове юмора. И навсегда запомнила заключительную фразу горинского рассказа: «Ровно в двенадцать часов ночи Потапов начал сон». В сущности, это рассказ ни о чем. Или о каждом из нас. Как «Осенний марафон». «Потапов», собственно, и был характерологической предтечей «Горестной жизни плута», хотя и попроще. Так и Горин помоложе Володина.
Вадим Абдрашитов с его уникальным чувством времени снял по рассказу курсовую короткометражку. Большая умница, режиссер прекрасно понял, что эта проза – не сатира о «вруне и приспособленце», как пишут литературные энциклопедии. Это чеховская вивисекция обычного обывателя-марафонца, «как ты да я». Позже появятся Зилов, Бузыкин, герои Трифонова, зрелого Александра Кабакова, Маканина. Появится Гела, «певчий дрозд» Иоселиани. Герой Янковского из «Полетов во сне и наяву» Балаяна. В советскую литературу, театр и кино суматошной походкой всюду опаздывающего, нужного всем и никому не нужного «неуловимого Джо» вбежит горестный плут. Чмо. Герой не вашего, но нашего времени.
Которого привел Горин. Большой писатель Гриша Офштейн, изменивший не национальность, но сюжет своей жизни.
Горин как Мюнхгаузен
Действительно близкие, те немногие, с кем Горина связывала именно дружба (не застолье и работа, даже не интеллектуальная близость, как многих и многих), а дружба-родство, общие параметры и маршруты жизни: Марк Захаров, Александр Ширвиндт, Арканов – сказали потом, не сговариваясь, что остались Грише должны, что недодали ему. Как-то так само собой складывалось, что Гриша заботился, Гриша помогал, Гриша хлопотал; кого-то отвезти – Горин, собраться после спектакля – у Горина, позвонить ночью – Горину… Даже по медицинским вопросам до врача консультировались с Гришей. В одночасье он отправил занемогшего Захарова на операцию в Германию – спас жизнь…
Хоть рыбалку взять, вещь, в сущности, пустую. Но и к ней Гриша относился как к делу глубоко личному, серьезному и для души целебному. И потому крайне важному. Тем более, что любимой его рыбалкой была зимняя, подледная, требующая не только терпения, но и силы духа, работы преодоления. Есть такой маленький червяк – мотыль. Чтобы сохранить его в мороз, не знаю, как сейчас, а раньше рыбак клал горсть мотыля в «изделие №2» Баковского завода, завязывал и запихивал гондон с мотылем за щеку. Ехали рыбачить трое-пятеро. Но за обогрев мотыля всегда почему-то отвечал Горин.
В общем, если говорить совсем коротко, Григорий Горин был очень хорошим человеком.
В жизни литературной, отягощенной к тому же театром, это качество не слишком распространенное. И вот что мне кажется. Григорий Израилевич, еще со времен своего бытия Гришей, был так занят выращиванием своего героя, одного на всю жизнь (как оказалось), что стал им сам.
Не в том смысле, что «Эмма – это я». То есть не как обычно бывает, что писатель наделяет героя своими мыслями и переживаниями. Скорее герои – Мюнхгаузен, Тиль, Свифт, шут Балакирев, Кин и другие роняли в душу автора свои зерна и прорастали в нем.
«Барон славен не тем, что летал или не летал на Луну, а тем, что никогда не врет». С этой фразы начинается не киноповесть, не фильм. С нее начинается характер.
Интеллигент Карл-Фридрих-Иероним по всему своему составу и должен был бы стать вообще-то героем интеллигенции. Человек с сердцем и умом, верный себе и своей женщине (не жене), диссидент, наконец. Такого положительного героя советское кино – ну не то, чтобы не знало, но такой герой вроде бы не мог рассчитывать на популярность у широкого зрителя (которого мы условно называем народом).
Не врун, но инакомыслящий. Не сказочный, но бессмертный. Не семьянин, но однолюб. Почему этот чужой, не знакомый Мюнхгаузен стал «тем самым», стал любим и всем понятен?
Потому, вероятно, что Горин пришел в большую драматургию со своим самым главным героем, когда чутьем диагноста уловил его время. Именно его. Время, когда общество догнило до того состояния распада, когда в этой вони без сквозняка правды уже рисковали задохнуться все.
Пьеса «Тот самый Мюнхгаузен» - о правде. О правде как о способе жизни, о правде, изменить которой – смерти подобно. О правде как о главном свойстве характера. О том, что «говорить правду легко и приятно», почему и жизнь с нею на знамени – жизнь счастливая, как и смерть за нее.
Носитель жизнеутверждающей правды, правды-истины – крупнейший враль всех времен и народов. По-моему, гениально. Это как восточная притча о знатоке лошадей, который не замечает – жеребца или кобылу ему привели. Не до мелочей.
«Мюнхгаузен» - из первых, хотя и не первая пьеса Горина. До нее были и запрещенный «Кин IV», и «Забыть Герострата» и даже «Тиль», первая «шутовская комедия», вещь почти житийная, текст большой силы и страсти.
