Читаем Справедливость онлайн бесплатно

Сергей Константинович Сверстников вошел вслед за Михаилом Федоровичем Курочкиным в небольшой, но довольно уютный кабинет.

— Вот отсюда и управляй. Еще раз поздравляю с назначением в нашу газету, — сказал Курочкин и заложил руки в карманы, расставил ноги и повернул голову к окну. У Курочкина давно выпали волосы, голова блестит, как арбуз, на добродушном скуластом лице выделяется крупный нос.

Сверстников был доволен, что в редакционную жизнь его «вводит» и знакомит со всеми сотрудниками ежедневной московской газеты «Новая эра» Курочкин — первый заместитель главного редактора. Больше чем полгода газетой фактически руководит он — главный редактор Невский хворает.

— А у тебя, Сергей Константинович, стихи получаются, — снова заговорил Курочкин. — Читал недавно твою книжку. Там об озере Селигер есть… Подожди, подожди, сейчас вспомню.

А дальше забыл. Это кому же ты на голубых водах сердце оставил?

Сверстников рукой откинул с широкого лба прядь седых волос, застенчиво улыбнулся.

— Гале, жене. А дальше так:

Курочкин протянул руку:

— Сергей Константинович, подожди, теперь я буду декламировать.

Они помолчали. Потом Курочкин сказал:

— Вот собрались схимники… И соловьев ведь одними баснями не кормят, махнем в ресторан, пообедаем.

— Двинем, а то чертовски есть хочется, — поддержал Сверстников.

Курочкин взял его под руку.

— Хорошо, что ты был на партийной работе, знаешь низы, жизнь, а я уж обжился тут, знаю, что к чему… Гляди, у нас с тобой неплохой ансамбль получится. Редакторское дело хлопотное, ответственное, не знаешь, когда и при каких обстоятельствах наставишь себе шишек. — Курочкин вздохнул, а потом засмеялся. — Да и что за редактор, если взысканий не имеет! Он да председатель колхоза — самые подходящие люди для спартанского воспитания. Болтаю все о деле да о деле. Скажи, ты птичек любишь?

— Как же, конечно!

— Все поэты такие. Я не поэт, а к птичкам неравнодушен. У меня дома три клетки с кенарами и щеглами. Правда, забот много. Надо птичек покормить, почистить клетки, на птичий базар съездить за зерном. Знаешь, у Евлампия Петровича двадцать клеток. А ведь он государственный деятель. Я люблю птичек. Ко мне на подоконник голуби прилетают, мы их всей семьей кормим. И вот вижу — у одной голубки связаны ноги ниткой. Ты бы посмотрел: ножки вспухли, по взъерошенным перьям видно, что страдает. Как же можно так относиться к птице, ну скажи мне, Сергей Константинович, разве это не варварство?! Что это за люди, черт возьми!

— Что же с этой голубкой стало? — нахмурившись, спросил Сверстников.

— Сосед заманил ее в квартиру, нитку срезал. А вот, заметь, все время у моих окон крутится, кормлю.

Вышли на улицу. Курочкин огляделся.

— Утром еще была слякоть, смотри, как все подсохло.

— Пора бы уже снегу быть, декабрь на дворе.

— Пожалуй, градусов пятнадцать будет.

Курочкин поднял воротник пальто.

После обеда Сверстников вернулся в редакцию. Он окинул взглядом свой кабинет. На стене висела копия с картины Шишкина «Утро в сосновом бору». «Мазня, надо же уметь так исказить оригинал!»

Сверстников, сел за стол, обтянутый зеленым сукном; на столе подняли хоботы две автоматические ручки, в углу виднелась белая кнопка звонка. Сверстников слегка ее нажал. Мигом открылась дверь — вошла девушка в строгом синем платье, высокая, с веселыми голубыми глазами. Сверстников уже знал своего секретаря Неллю.

— Слушаю вас, Сергей Константинович, — сказала она.

— Нелля, я нечаянно, если что, я и сам управлюсь, — проговорил Сверстников смущенно.

Нелля прищурилась.

— Вы — заместитель главного редактора. Ваше время надо беречь. Когда обедать соберетесь, скажите — вызову машину. Если в библиотеке книги взять, скажите — сбегаю. Если в театр билеты приобрести, скажите — приобрету. Письмо, телеграмму отправить — скажите…

— И думать вы тоже будете за меня? — усмехнувшись, спросил Сверстников.

Теперь растерялась Нелля, покраснела.

— Думать вы сами станете. Ничего, ко всему привыкнете, не стесняйтесь, звоните. Секретарь для этого и существует. Не могу же я только романы читать!

— Все ясно…

— То-то… — весело заключила разговор Нелля.

— Пора и за дело.

Сверстников углубился в чтение полос. Он с удовольствием прочитал статью о микроэлектронике, не особенно понял секреты дивных открытий и изобретений, но был поражен малым объемом машин и их удивительной мощью. Понравилась ему и статья о новом доильном аппарате. Но обе статьи не вмещались в полосу. Тогда он пригласил редактора промышленного отдела Селиванова и редактора сельскохозяйственного отдела Гундобина. Оба они одновременно вошли в кабинет. Селиванов — крепкий, приземистый человек, Гундобин — худенький, длинноволосый, с впалой грудью.

— Статьи интересные, но, видите, хвосты волочатся на полосах, одну бы надо снять, — сказал Сверстников.

— Никак нельзя, доильный аппарат уже в колхозах, а мы о нем слова не сказали, — раздраженно произнес Гундобин. — Решительно протестую.

Селиванов воскликнул:

— Статья о микроэлектронике уже третий месяц кочует из номера в номер. Неудобно перед автором.

Пришел Курочкин.

— Колдуете? — спросил он.

— Видите, какие хвосты, — ответил Сверстников.

Курочкин нагнулся к полосе:

— Да-а-а… Подвергнуть статьи операции и обе втиснуть в полосу.

— Я не буду этого делать! — воспротивился Гундобин.

— Лучше уж одну снять, — печально попросил Селиванов.

Курочкин красным карандашом размашисто написал: «Сократить!», нажал кнопку.

— Нелля, отнесите полосу в секретариат.

Гундобин и Селиванов понуро вышли из кабинета.

— Газета не роман, — сказал Курочкин вслед им и обратился к Сверстникову: — Действуй смелее. Возьми в руки красный карандаш — и раз, раз…

— А если ошибусь?

Курочкин ухмыльнулся.

— Трусам в газете делать нечего.

Сверстников подумал: «Страха нет, а робость вроде бы налицо. Все-таки быть заместителем главного редактора московской газеты дело новое». Работал он когда-то редактором районной газеты, а потом секретарем райкома комсомола, секретарем райкома партии, секретарем обкома партии по идеологическим вопросам. Пера он никогда не бросал — писал статьи, иногда очерки, взялся писать повесть — бросил, попробовал сочинять стихи — что-то получилось. Работать в большой столичной газете пришлось впервые. Вслух Сверстников сказал:

— Подучусь, постараюсь.

Декабрьское утро не поспевает за временем, уже восемь часов, а темно. Во всех комнатах квартиры Сергея Сверстникова горит свет.

— Тебе, Сережа, кофе со сливками или черный с лимоном?

Сергей Сверстников слышит этот вопрос чуть ли не каждый день, но отвечает на него, как на впервые заданный.

— Я предпочитаю черный с лимоном.

В столовой на окнах, на тумбочках и в подвесных пластмассовых горшочках цветы. Заботятся о них и Галя и Сергей.

Сейчас Сергей поливает их.

— Галя, иди сюда.

Галя подошла, положила руку на плечо Сергею. Он не без гордости сказал:

— Видишь! На улице снег, а фиалка зацвела. Уметь надо.

Он еще в июле посадил эту фиалку, с наступлением осени всегда ставил ее в такое место, чтобы каждый день цветок обогревало солнце. Старания Сергея увенчались успехом — на длинных ножках бойко поглядывали два синих цветочка. Начиная с марта и по январь в их квартире цветет то один, то другой цветок. Сергей и Галя ищут оригинальные растения, которые радовали бы в любой месяц года.

Галина пристально смотрит на мужа.

— Сережа, ты стал худеть.

— Показалось.

— С тех пор как ты стал работать в «Новой эре», сдал.

— Ты вроде бы тоже похудела. — Сергей берет в руки чашку с кофе.

— Я балерина, мне полнеть противопоказано.

— Скоро начну полнеть, вот только окопаюсь получше в «Новой эре»…

— Сережка, ты исхудаешь до костей, облысеешь, а полнеть не станешь.

Галина засмеялась. Улыбнулся лукаво и Сергей.

Сергей залпом выпил кофе, торопливо стал совать бумаги в портфель.

— Идешь в театр или будешь дома заниматься? — спросил Сергей.

— Дома буду.

Галя приподнялась на носочки, заглянула в серые глаза мужа. Сергей поцеловал ее.

Галя занимается танцами ежедневно по пять — семь часов, сотни раз повторяя один и тот же экзерсис. Магнитофон устает, а она нет — все крутит свои фуэте. Бывало, лента рвется, и тогда Галя кусает себе губу, но продолжает делать то же под воображаемую музыку. Когда считает, что готова выступить на сцене, танцует перед Сергеем. Раз Галина изменила правилу — не танцевала дома, пригласила Сергея в театр. Ей аплодировали, ее вызывали, но и она и Сергей знали, что это не вся Галина. Когда пришли домой, она стала танцевать, — все было другим, все! Она точно со стен, с потолка, с окон, с цветов брала краски и от избытка пригоршнями разбрасывала нежность, ласку, радость.

Сверстников вышел из дому и вспомнил, как познакомился с Галей. Приехал на озера Селигер отдохнуть. Бродил, бродил и сел на пень, родились строки стиха, и он стал записывать.

— Вы приехали сюда, чтобы писать?

— А что же делать? — Сверстников оглянулся, увидел девушку с русыми косами.

— Идти танцевать.

Сверстникову понравилась веселая девушка.

— Если не шутите, пожалуй, пойдемте.

Галя запела и с Сергеем закружилась в вальсе, ноги тонули в траве.

Провели весь день вместе, сели на пароход, и Сергей загрустил, стал записывать строки в блокнот.

— Покажите, что вы черкаете.

Сергей показал написанное. Галя прочитала:

и взглянула на Сергея.

— Вон оно что… Значит, я не одинока…

Галя и Сергей смотрели на пенящуюся волну…

С тех пор минуло семнадцать лет.

Только Сверстников появился в редакции, как его стали атаковать редакторы отделов, авторы статей. В этот день он нуждался в помощи Нелли. Звонил сотрудникам, многих не оказывалось на месте, и Нелля их отыскивала. Как это ей удавалось — трудно сказать, но не позже чем через пять минут нужный работник был в его кабинете.

Сверстников спросил Неллю:

— Где вы так быстро отыскиваете их?

— Я их сквозь стену вижу, — смеясь, ответила Нелля.

Позвонил писатель Петр Телегин. Сверстников его давно знал.

— Вы хотите меня поссорить с Маминым-Сибиряком? Почему изуродовали мою статью?

— Вначале хоть бы поздоровался. В чем дело? — недоуменно спросил Сверстников.

— Как в чем дело? Ты что, свою газету не читаешь?

Сверстников сегодняшней газеты не читал, пообещал прочесть и позвонить Телегину. Как только взглянул — все понял: статья была сильно сокращена. Стал читать. Это уже был не Мамин-Сибиряк, а какой-то другой, малозаметный и бледный писатель, это уже был не воин. А вот это? Убрали абзац о том, что Мамин-Сибиряк не краевой, а всероссийский писатель.

— Нелля, пригласите ко мне Вяткину, — сказал Сверстников.

Вяткина Валерия Вячеславовна — давний работник газеты. В редакции ее зовут «Три В». Отец Валерии Вячеславовны, в прошлом сотрудник министерства иностранных дел царского правительства, после Октябрьской революции служил в советском посольстве в Лондоне, а затем в Вашингтоне. Здесь родилась у него дочь, которую назвали Валерией.

Вернулся Вяткин на родину после войны. Дочь его продолжала учение в восьмом классе. В Москве она окончила десятилетку и театральный институт. Валерия старательно изучала науки, чего не понимала, пыталась запомнить, и это ей удавалось. Она еще и ныне рассказывает, как ей на выпускном экзамене был задан вопрос: «Есть ли бог?» Она ответила: «Не знаю». Экзаменатор заметил: «Как же так, вы имели хорошие отметки по атеизму?» Валерия не смутилась: «Отметки мне выводили за то, что я знала, как говорили о боге Фейербах и Маркс, Энгельс и Ленин, моего мнения не спрашивали».

Русский язык она знала превосходно — дома говорили и на русском и на английском языках, читали и русские и английские книги.

Сверстников долго ждал Вяткину. Он негодовал и намеревался «всыпать» ей за вольное и бестактное обращение со статьей Телегина о Мамине-Сибиряке. Когда вошла Вяткина, Сверстников сердито спросил ее:

— Как это получилось со статьей Телегина?

— Что?

Вяткина удобно села в кресло, энергично втянула дым от папиросы и выдула его довольно красиво на Сверстникова. Он ладонью отогнал дым в сторону. Вяткина мило улыбнулась — на правой щеке образовалась симпатичная ямочка.

— Вы не курите? — спросила она.

— Лет пять как бросил, того и вам желаю, — пробурчал. Сверстников.

— Пробовала, не выходит. — Вяткина перекатила папиросу из одного угла рта в другой.

— Это же не он писал, — снова пробурчал Сверстников.

— Это вы о Телегине? — Вяткина пожала плечами. — Разве вы забыли, что завизировали статью?

«Да… Теперь сам на себя и пеняй», — подумал Сверстников, вспомнив, что завизировал, не читая, гранки статьи.

— Но ведь в оригинале все было по-другому.

— Между оригиналом и гранками бывает расстояние, как между небом и землей.

— Это почему же?

— Приходится сокращать материал, чтобы все уместилось на полосе.

— Я подумал, что вы сокращали со смыслом.

— И как это вам в голову могло прийти!

Вяткина выдула дым в сторону Сверстникова явно из озорства. Сверстников засмеялся.

— Поиграть захотелось, да?

— А чего дуться-то. — Вяткина улыбалась, ямочка на щеке вздрагивала и замирала. — Я свободна?

— Да.

Проводив Вяткину долгим испытующим взглядом, Сверстников покачал головой: «Хлопать ушами нельзя, вот ведь как подцепила — ее не осудишь, и себя не оправдаешь».

Редакционная жизнь захватила Сверстникова — ему нравился ее бойко бьющийся пульс. В редакцию текли все новости мира, радостные и печальные, и все требовали себе места на газетных полосах. Надо что-то прокомментировать, подать реплику, откликнуться статьей. И все это надо делать быстро, точно. Сверстников с уважением брал в руки еще мокрые гранки, пахнущий краской свежий номер газеты, с интересом читал письма рабочих и сельских корреспондентов. Он чувствовал, что ему не хватает дня для множества навалившихся на него редакционных дел.