Читаем Сполохи (Часть 2) онлайн бесплатно
ТОЛМАСОВ ВЛАДИМИР АЛЕКСАНДРОВИЧ
СПОЛОХИ
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
СОЛЬ ЗЕМНАЯ
Глава первая
1
Долог путь от Белого моря до Москвы белокаменной. Каргопольский обоз, к которому пристал Бориска, двигался по древнему, проторенному новгородцами, исхоженному поморами торговому тракту. Скрипел обоз тележными колесами в дремучих лесах, чавкал по грязи моховых болот, катил вдоль берегов леших озер, плыл по Онеге-реке, бурливой и порожистой. Версты, версты... Мерились они, бесконечные, не полосатыми столбами, не дощечками с цифирью - знали путники, коли показалась изба Мокейки Дрючка, стало быть, отмахали от Кривого урочища десять верст, а минуют Дикое болото, значит, до заимки Будилки-охотника рукой подать - всего-навсего тридцать четыре версты. По дороге попадалось дичины всякой: пестовала птица своих птенцов, зверь - детенышей. Учуяв человека, звери со всех ног убегали в спасительную чащобу, да никто за ними не охотился - не подошло время. Зато на людей набрасывались тучи гнуса, и не было от него спасу ни днем, ни ночью.
Везли каргопольцы соль в рогожах с соловецких варниц и всю дорогу подсчитывали, какую корысть получат от продажи ее белозерцам да вологжанам. Сами деньгу немалую платили и продавать будут лишь за серебро с малой толикой меди. Не брать-то медь нельзя - живо в съезжую поволокут, а возьмешь маленько - и расспросных речей избежать можно...
В Каргополе распростился Бориска с обозниками, побрел искать попутчиков до Москвы либо, на худой конец, до Вологды. Одному пускаться в путь было опасно: озоровали по тракту лихие люди, не щадили ни купца, ни нищего...
От набегов воровских людей и неприятеля построен в Каргополе город деревянный с девятью башнями. Крепко рублены те башни, особливо Троицкая да Воскресенская, венцы выложены осьмериком, плотно посажены.
На берегу Онеги-реки грузно утвердился на века собор Рождества Христова. С высоты его во все стороны просматривается заонежская даль.
Бориска постоял на берегу, поглядел на сизые волны Онеги, вспомнил Ивана Исаича Болотникова, о котором слыхивал от своих родителей. Где-то здесь стрелецкий бердыш столкнул в прорубь человека, которого боялся сам царь...
На торговой площади, возле собора, где по понедельникам шумит торжище, сегодня тихо. Видно, придется бродить по городу да искать пристанища. Огляделся Бориска, увидел: выкатила из переулка телега, затарахтела колесами, за ней - другая, третья... В передней на груде пустых мешков сидел мужик в расстегнутом плисовом кафтане. Лицо у мужика тощее и злое, долгий нос на сторону сворочен, как кочерга. В других телегах - кули, бочонки, рогожи, на полвоза в каждой, правят мужики сумрачные, рослые, в длинных посконных рубахах и лаптях.
- Куда путь держите, православные, не на Москву ли? - окликнул их Бориска.
- А тебе что? - ни с того ни с сего взъелся кривоносый возница.
- Возьмите с собой, Христа ради.
- Бог подаст, - бросил через плечо мужик, проезжая мимо.
Бориска забежал вперед.
- Да что вы, некрещеные, что ли? Возьмите! Авось пригожусь.
У возницы совсем исказилось лицо, он взмахнул кнутом, заорал:
- Уйди с дороги, ожгу!
"Ну и люди, чисто собаки!" - Бориска отступил, пропуская телегу.
Последним трясся одноглазый старик в надвинутом на брови рваном треухе. Он молча кивнул Бориске: садись, мол. Не раздумывая, помор вскочил на телегу.
- Спаси тя бог! Имени не знаю.
- Антипком зовут. До Москвы, значит, шагашь?
- Туда, дед.
- И откеда?
- Ходил на поклон к Зосимовой обители, наказ родительский сполнял. Теперя домой ворочаюсь.
Дед Антипка обшарил его единственным слезящимся глазом.
- Доброе дело совершил, паря, доброе. Как там Соловки-то, крепко стоят?
- Как стоят? - не понял Бориска.
- В вере православной, вестимо.
- А-а, крепко. Даже твердо!
- Ну и слава богу! - старик перекрестился двуперстно. - Сильна, стало быть, заступа наша.
- Кривоносый-то у вас на первой телеге больно злющий, - сказал Бориска, - лаял меня ни за что ни про что.
Старик рассмеялся коротким хрипловатым смешком:
- С него станется! Купец это, Рытов Харитон. Клюнет его жареный петух, так он хоть кого обматерит, не убоится.
- Не удалось дело какое?
- Не удалось, паря. Поехал наш Рытов хлеб покупать. А хлеба-то тю-тю! - ни привозного, ни здешнего. Который и продавали, так по двойной цене. Два лета назад стоил он пятнадцать алтын за четверть, а ноне ту же меру по тридцать продают. Во как! Погодка стоит - видал? - все пожухло, урожаю в этом году не быть... А Харитон-то ошалел вовсе: корысти никакой с торгу не емлет, один разор. Сейчас в Вологду кинулись, да, по моему разумению, башку он начисто потерял. Где это видано, чтоб в Вологде хлеб дешевле каргопольского был? Лошадей только морим. Д-да-а! Насидимся сейгод на мякине.
Обоз выехал из города, запылил по тракту, а старик, обрадовавшись собеседнику, говорил без умолку.
- ...вот и мыслю я, от чего это вдруг деньги медные пошли. Ну копейка там али денежка - куда ни шло, в оборот пойдут. А рубль? Отковали экой агромадный: уронишь на ногу - так и нога прочь. Рази ж он с серебряным на одну доску встанет? И все от Никона, прах его забери. Извратил православие - тут все и началось. Нашему брату вовсе житья не стало. Бывало, на серебряный-то рубль чего не накупляшь! А на медный? Шиш! Чарки не изопьешь. Целовальники, сукины дети, медных денег не берут, подавай им серебро. А где я его возьму? У меня и меди-то кот наплакал. Я вот, старик, говорю: добром такая житуха не кончится. Звереет народ. Друг другу глотки готовые перервать.
У Бориски занемела нога. Поворачиваясь, он уперся ладонями в мешки и ощутил длинный твердый предмет. Потянул на свет - самопал! Видно, не шутя баяли каргопольцы, что озоруют по дорогам лихие, - дед и тот с ручницей ездит.
Тихо пришла белая ночь с лесным шелестом и комариным звоном, скрасила тени, и, казалось, редкий ельник стоит теперь вдоль тракта сплошной стеной.
Бориска отчаянно бился с гнусиной и завидовал вознице. Кожа на лице, шее, руках старика была такой жесткой, такой дубленой, что ее не мог пробить ни один комариный хобот. А еще дед Антипка закурил трубку. Впервые в жизни видел Бориска, как курят, и удивлялся. Дед Антипка был весь в дыму, и комары, удвоив силы, ринулись на Бориску. Он зарычал, с головой закутался в тулупчик. Под тулупчиком было душно, но зато это спасало от гнуса. "Бог с ней, с духотой, не помру", - подумал он... А потом к нему подсела Милка и стала кормить грудью Степушку. У парня ноги до земли, а он титьку сосет. Бориска рассердился, Милка же отвечает: "Ты не сюда смотри, на двор погляди: худо на дворе-то". Хочет Бориска выглянуть за дверь, а она не поддается, и уж на улице грохочет что-то, гремит... Бориска сорвал с головы тулупчик, и его на миг оглушила ружейная пальба. Телега неслась, подпрыгивая на корневищах, ухала в колдобины, моталась из стороны в сторону. Дед Антипка, стоя на широко расставленных коленях, целился из самопала поверх Борискиной головы. Помор едва успел согнуться, как грохнул выстрел.
- Ах, разбойники, ах, тати окаянные! - бормотал дед Антипка, заталкивая в ствол здоровенный кусок свинца.
Бориска глянул назад. Следом за ними бежали страшные на вид люди в черных лохмотьях и размахивали кистенями и рогатинами. В это время дорога свернула в сторону, преследователи пропали за поворотом. Впереди на узкой тропе в беспорядке сгрудились возы, лошадь встала на дыбы, правые колеса въехали в канаву, телега наклонилась - и Бориска с дедом Антипкой выкатились на мягкий мох. Обоз полыхал огнем самопалов, раздавались истошные вопли.
Пока Бориска подымал деда, пока искали самопал, пули и порох, появились преследователи и с криками устремились к ним. У деда Антипки задрожали руки - порох высыпался. Бориска выхватил у него самопал, взялся за ствол: "Ну, держитесь, лихие!"
Первым на него наскочил, крутя кистенем, долговязый и лохматый мужик, сквозь прорехи в рубахе заметил Бориска болтающийся крестик на шнурке. Наверное, этот крестик заставил помора изменить свое решение. Он перекинул самопал в левую руку и, быстро сунувшись долговязому под мышку, легко отшвырнул его в сторону. Но другого, коренастого и широкоплечего, Бориска так ударил самопалом, что сломался приклад. Разбойник без звука рухнул в пыль. Третий, совсем сосунок, потихоньку пятился, неумело держал перед собой длинную рогатину. Бориска пошел на него.
- Не подходи! - завизжал парень. - Ой, не подходи - порешу! - А у самого тряслись руки.
Бориска стукнул ружьем по рогатине, и парень, охнув, выронил ее. Из ельника, бранясь последними словами, выбирался долговязый, но Бориске уже не хотелось драться.
Пальба смолкла, и раздался голос купца Рытова:
- Эй, все целы?
- Уходите! - сказал Бориска разбойникам. - Да бегите же, дураки!
Разбойники, переглянувшись, нырнули в чащу и бесшумно исчезли.
- Это ты добро сделал, что отпустил их, - произнес дед Антипка, повесили бы сейчас "голубков".
К ним подбежали Харитон Рытов и другие возницы.
- Сколько убили? - Купец увидел Бориску: - А-а, ты здесь оказался.
- Со мной ехал от Каргополя, - ответил за него дед Антипка.
Глаза Рытова недоверчиво полоснули по Бориске.
- Самопал сломали, курьи головы! - он склонился над лежащим в пыли разбойником: - Ну и ну! Кто ж его так?
- Да вот, богомолец, - дед Антипка указал на Бориску.
Купец выпрямился, еще раз цепко оглядел помора:
- Удар у тебя - ой-ой-ой! Чем же ты его саданул?
Бориска молча протянул сломанный самопал.
- Да-а... Весь черепок раздробил. Силища у тебя, брат...
Бориске было нехорошо. Вызволяя телегу из канавы, он старался не глядеть на убитого. Купец велел бросить тело в лес, но сердобольные мужики похоронили его православным обычаем: чай, тоже человек, даром что лихой.
"Худо я жить начинаю, - думал Бориска, трясясь в телеге, - человека загубил. Жил он себе, жил и вдруг перестал. Кем он был? Ведь не всю жизнь в лихих обретался. Может, и семья где есть, а я его..." У Бориски и в мыслях не осталось, что разбойник мог его убить. Он казнился тем, что поневоле стал убийцей, и всю дорогу мучился и каялся в содеянном.
2
Расставшись в Вологде с дедом Антипкой, Бориска отправился в Москву с богомольцами. Толпа была немалая: старики, мужики, бабы и девки тащились кто в белокаменную, кто в Сергиеву лавру.
Стояла невыносимая жара. Трава побурела, хлеб горел на корню. Прошел день пресвятой богородицы Казанской - самое время жать, а жать-то нечего. Слабый горячий ветерок гнал по полям горькую пыль...
Чем дальше шли, тем больше встречалось хмурых неразговорчивых жителей, недобрыми взглядами провожали они богомольцев. По вечерам у деревенских околиц не было слышно песен, не водились хороводы. Ночевать богомольцев не пускали. Деревни и села словно вымерли, обезлюдели, даже собачьего лая не слышно было. На ночлег приходилось располагаться в чистом поле, на лесных полянках. Вставали с солнцем. Дорога тянулась по луговинам, косогорам, лесам, перешагивала через обмелевшие реки и речушки. Поля были напоены пряным духом разнотравья, а в лесу стоял крепкий запах смолы. Иногда явственно пахло гарью: от великой суши горели леса, торфяные болота...
В чаще тревожно и звонко кричали незримые пичуги, а однажды услыхали путники вороний грай. Подошли ближе, увидели: висит на дубовом суку труп человека и над ним черно от ворон. Лица удавленника не разглядеть - все исклевано, руки назад заломлены, скручены толстой веревкой, и сам он, длинный-предлинный, синими пальцами ног почти касается земли. Тать лесной. В ужасе закрестились богомольцы и поспешили покинуть страшное место. Едва вышли на лесную опушку, навстречу из густого орешника высунулась лошадиная морда, фыркнула, прянула ушами и сказала:
- Эй, что за люди?
Богомольцы обомлели. Тут лошадь сделала шаг вперед, и взорам странников предстал дородный детина, сидящий верхом: глазки заплывшие, бородища распушена на груди, суконный кафтан перепоясан тонким ремешком, на голове потрепанная мурмолка. Сидел он в седле плотно, словно приколоченный.
- Ну, чего молчите? - гаркнул он сиплым голосом.
- С Вологды, милай, на богомолье идем, - ответил старшой, согнутый в дугу старикашка (ему и кланяться не надо было, навек в поклоне застыл).
- "На богомолье", - передразнил его всадник, - много тут шляется вашего брата. Я вологодских ведаю: на устах мед, а в сапоге нож. - Детина тронул поводья и выехал из зарослей. - А не видали близко крестьян с телегами?
- Нет, милай, не видели. Окромя татя казненного никого не зрели.
Окинув острым взглядом толпу, всадник повернул было коня, но в этот миг увидел что-то далеко в поле. Он оглушительно свистнул, раздался топот копыт, и на опушку вылетели еще четверо конных.
- Вон они! - заорал детина, тыча рукой.
Обдав странников острым запахом лошадиного пота, всадники пронеслись мимо - за своим вожаком. Следом устремились снедаемые любопытством богомольцы.
С бугра стало видно: по дороге, вьющейся в низкорослой поникшей ржи, пылили две телеги, сидящие в них люди, судя по одежде, крестьяне, безостановочно лупили лошадей кнутами, стараясь уйти от погони. Да где там! Пятеро конников со свистом и улюлюканьем неслись, как стрелы, мелькали, взметываясь, черные ниточки плетей.
- Догонють, как пить дать догонють, - проговорил скрюченный старик.
Передний всадник, тот самый детина, поравнялся с задней телегой и, не останавливаясь, начал хлестать возницу плетью. Четверо других, обогнав первую телегу, остановили ее и тоже принялись орудовать плетьми. До странников донеслись отчаянные вопли, ругань. Потом возниц связали, бросили в повозки, и малый обоз тронулся в обратном направлении.
Когда обоз был совсем близко, из лесу выехали верхами еще несколько человек. Один из них, маленького росту, щуплый и сухой, неторопливо приблизился к передней телеге.
- Попался, дошляга, - прошепелявил он, склоняясь над связанным, теперь доподлинно выведаю, у кого хлебушко куплял.
Крестьянин приподнял голову - через все лицо пробегал багровый вспухший рубец.
- Ты, староста, еси волк поганый. У кого хлеб купил, того не скажу. Не хочу, чтобы ты, выродок, глумился над добрыми людьми, которые моих детей пожалели.
- У-у, стерва, скажешь! - староста взмахнул плетью, но конь, испугавшись ременного свиста, отпрянул в сторону, и плеть ударила по оглобле.
- На боярский двор их! - крикнул староста, едва сдерживая горячего жеребца.
- Вона как с хлебом-то нонче, - молвил старик-богомолец, - с голоду дохни, а купить у суседей не смей.
- Да разве можно так с людьми обращаться! - негодующе воскликнул Бориска. - Неужто на этих волков и управы нет?
- И-и, милай, обычай старше закона. Плакали крестьянские денежки, отнимут хлебушек. А пожалуются, так и вдругорядь достанется...
