Читаем Сполохи онлайн бесплатно

Научно-исследовательский институт плодоводства, овощеводства и картофеля, институтские лаборатории, поля, питомники, сады, различные службы и поселок — пятиэтажные блочные здания среди сосен, улица тихих одноэтажных домиков с курами на проезжей части — все это находилось в нескольких десятках километров от города.

Был конец мая, все наливалось растительной силою, поле и лес глохли от птиц.

По радио у соседей проникало восемь утра и начали передавать выпуск последних известий, когда за дверью квартиры академика Ивана Терентьевича Значонка послышалась какая-то возня. То ли постучались, то ли поцарапались.

Квартира была небольшая, в три комнаты, и кроме Ивана Терентьевича здесь жили его дочь Люда и идеи селекции.

Было Ивану Терентьевичу давно за шестьдесят, но он оставался крепким стариком. Был полноват, и все в нем казалось крупным, большим — и руки, и черты лица. Но в то же время ощущалось то одухотворение, что присуще исследователю и поэту. Коль селекция — это искусство, то большая селекция — большое искусство. Работы академика Значонка были хорошо известны не только у нас в стране, но и в таких «картофельных государствах», как Польша, ГДР.

Редкий обед и ужин проходили в этом доме без гостей. Иван Терентьевич приглашал приезжавших к нему агрономов, председателей колхозов и директоров совхозов, журналистов, научных сотрудников института, аспирантов и бригадиров. За столом можно было продолжить прерванную беседу, и это давало известную экономию времени. Что с того, что порою приходилось довольствоваться бутербродами с чаем, пирожными, овощными и рыбными консервами…

Иван Терентьевич, уже одетый в повседневный костюм — в нем можно было идти в институт, ехать по министерствам и в нем не стыдно было показаться своей картошке в поле — занимался в кабинете.

Две стены от пола до потолка были отданы книгам, над рабочим столом висели портреты Толстого и Достоевского.

Время от времени в доме поселялись выпавшие из гнезда птенцы и бездомные щенки. В память о вальдшнепе с перебитым крылом на книжной полке сохранялась сухая известковая капля, а в память о бельчонке не был обновлен переплет тома Пришвина, «прочитанного» бельчонком, — корешок книги был погрызен.

— Кто-то там царапается, — сказал Иван Терентьевич дочери. — Наверно, Танька.

Люда варила на кухне утренний кофе. Она открыла дверь, и мимо нее проскользнула трехлетняя девочка в легком пальто и кокетливом красном берете, остановилась в дверях кабинета.

— Фу на тебя, насекомец! — дунул Иван Терентьевич, как дуют на одуванчик.

Девочка привычно дернулась телом, будто под напором ветра.

— Ты сам насекомец! — Прошла вперед, стала к Ивану Терентьевичу спиной и толкнула его, требуя, чтоб взял к себе на колени. А потом сказала:

— Здравствуй!

— Здравствуй.

— Ну, а еще раз: здравствуй!

— Здравствуй.

— Ну, а еще раз… — Так могло продолжаться, наверно, бесконечно долго.

— Ты прилетела мешать мне, синица?.. Маму одела, на горшок посадила, молоком напоила — сейчас поведешь ее в садик?

— Да! — засмеялась Таня, прищурила плутовские глаза. И по всему было видать, что подобные игры со стариком ей ужасно нравятся.

Девочка потянулась за толстым карандашом «Великан», что лежал на столе, за исписанными листами бумаги. Вообще-то, глаза ее разбежались, она не знала, за какое дело приняться в первую очередь.

— Э-э, мать моя, погоди. Вот чистый лист бумаги — рисуй свои цветочки.

— Папа, кофе готов, — сказала из кухни Люда. На ней было короткое платье, маленький белый передник. Прямые волосы падали на покатые плечи.

— Идем, идем, — отозвался Иван Терентьевич и, прихватив карандаш и бумагу, с девочкой на руках прошел в кухню. — Ну, отвечай — только очень честно — что будешь есть? — сказал он ей.

Девочка молча запустила руку в вазу с конфетами.

Дверь на лестничную площадку оставалась открытой, и в нее заглянула Галина, миловидная соседка, Танина мать. На руках она держала одетого в ясли сына. Ребенок смотрел на мир внимательными круглыми глазами.

— Доброе утро, — сказала она. — Танька у вас?

И увела девочку к ее большому неудовольствию.

А приходила Таня едва ли не каждое утро. Иван Терентьевич привязался к девочке. Посмеиваясь над собой, добродушно называя себя старым дуралеем, отыскивал с нею на рассохшихся половицах линии «классов» и какой-нибудь ерундой, например, стиральной резинкой, играл в «классики». Вся игра заключалась, собственно, лишь в том, что Танька торопливо «забивала» очередь: «Первая!..» — и он торопливо на том же языке говорил: «Вторая!..»

— Будут и у тебя внуки, папа! — говорила Люда, наблюдая эти забавы.

Дочери было тридцать. Иван Терентьевич думал, и не без оснований, что в девках она засиделась оттого, что боялась обидеть, оскорбить и его самого, и названного брата Юлия, который любил ее и который не смел признаться ей в собственных чувствах. Матери Люда не знала, она погибла в войну вскоре после родов. Не помнила, как в их доме появился осиротевший Юлик Кучинский, но сколько помнила себя, столько помнила и его.

Юлик и Люда закончили Горецкую сельскохозяйственную академию, защитили кандидатские. Люда работала в лаборатории микробиологии НИИ. Юлик — вначале агрономом, а теперь председателем колхоза в Чучкове, сравнительно неподалеку от Значонков. Иван Терентьевич оказывал ему помощь в картофелеводстве, давал элитные семена высококрахмалистых сортов.

Вот из-за этих-то высококрахмалистых с новой силой и разгорался нынче сыр-бор.

Вскоре после войны, когда на наши поля хлынул из Европы рак, Иваном Терентьевичем был выведен раковоустойчивый «палачанский». Неприхотливый сорт быстро расселился, давал невиданные урожаи, и все бы хорошо, когда бы не низкое содержание в клубнях крахмала.

Жизнь требовала новых сортов, и все последние годы Иван Терентьевич работал над ними. Но ведь известно, чем лучше плоды, тем их труднее получить. И крахмалистые не стали исключением — при равных условиях они оказались менее урожайными.

Значонок доказывал, что надо способствовать районированию новых сортов, менять систему закупок, что надо избавиться наконец от неразберихи, когда столовые сорта идут как технические, а технические — как столовые.

С его доводами соглашались, обещали поправить положение. И сегодня, тотчас после завтрака, Иван Терентьевич собирался ехать в город, чтоб узнать, какие сорта пошли по полям основными.

Что это даст — эти его хождения, старые и новые пояснительные записки, подробные расчеты, — что это даст, он еще не знал. То есть сомневаться в конечном решении не приходилось, весь вопрос заключался — когда.

«Палачанский», собственный сорт, превращался для него в первого врага.

День был жаркий и душный. Вокруг города ходила гроза. Гром погромыхивал пока далеко и незлобиво.

В кабинете у Капранова заканчивалось совещание, когда приехал Иван Терентьевич. Он сел у самой двери. Разговор, как он понял, шел в основном о картошке.

Капранов сделал жест, приглашая пересесть поближе, но Значонок отмахнулся.

Почти все присутствующие так или иначе были ему знакомы. Люди сидели на стульях вдоль стен, вокруг Т-образно сдвинутых столов, накрытых тяжелым зеленым сукном. Жужжал настольный вентилятор. За широкими окнами лился горячий уличный гул.

Иван Терентьевич, отдуваясь и утирая платком лицо, отчего-то вспомнил о прохладе мраморных маршей, которыми подымался к Капранову. Платок был большой — как суворовский, что лежит под стеклом в Историческом музее в Москве.

Итоги совещания подводил Капранов. Это был обходительный человек лет пятидесяти, в белоснежной сорочке и безупречном костюме. На его губах блуждала легкая располагающая улыбка, движения были мягкими, но за всем за этим ощущались и воля, и сила.

Кажется, он был немного смущен вторжением Значонка.

— Дорогие товарищи, — сказал Капранов, — мы откровенно обсудили наши дела и снова утомили друг друга цифрами. Цифры, как известно, не поэзия, но в нашем случае они больше поэзии. Прошлый год был тяжелым для сельского хозяйства, этот же обещает… пока обещает, — поправился, улыбнувшись, Капранов, — быть вполне благополучным. С посевной управились в срок, стоит теплынь, и, как по заказу, выпадают дожди. Но мы не вправе забывать, какая ответственность лежит на наших плечах. Кормить страну — дело нешуточное.

— Какие площади отданы под крахмалистые? — подал голос от своей двери Значонок.

— Вы сразу в атаку, Иван Терентьевич, — как большого ребенка, пожурил его Капранов.

Он встал за столом, давая понять, что совещание закончено и что он сам ждет удобного момента отпустить людей.

Пикироваться со Значонком при всех было выше его сил.

— Ни один сорт не может сегодня сравниться с «палачанским» по урожайности, — тихо добавил Капранов. — И в этом наша с вами общая беда, Иван Терентьевич.

Вентилятор развернулся в его сторону, пошевелил листки бумаги, что лежали на столе, и, удовлетворенный, пошел вновь по полуокружности.

Никто не уходил, разговор — или спор? — Значонка с Капрановым касался каждого.

— Мне неловко повторять сто раз на день, но я вынужден делать это, — сказал Значонок. — Если на килограмм привеса, — он сердито показал на свое грузное тело, и все присутствующие сдержанно улыбнулись, — идет двенадцать килограммов «палачанского», то крахмалистых только шесть-семь. Об этом все знают? — обвел он взглядом собрание.

Об этом знали все.

— Крахмалистые требуют улучшенного агрофона, — слабо возразил Капранов.

— Ну и улучшайте!

Капранов пожал плечами.

— Культура поля всегда шла рука об руку с культурой человека, — помедлив, вздохнул он так искренне, что ему невольно посочувствовал бы любой сторонний наблюдатель — и в самом деле, не хватает еще кое-где этой культуры, черт бы ее побрал. — Я очень люблю старый анекдот о богатом американце, спросившем английского садовника, что такое культура, — продолжил он. — «Вам нравится этот газон?» — в свою очередь спросил садовник. — «Конечно! Как вы ухаживаете за ним?» — «Очень просто: подкапываю, поливаю, вношу удобрения, подстригаю…» — «Действительно, просто!» — воскликнул американец. — «Но вам с вашими миллионами не скоро удастся создать подобное, — грустно сказал садовник. — Ведь так надо делать изо дня в день в течение… трехсот лет. Вот это и есть культура».

— Анекдот хорош, хоть и не ко двору рассказан, — буркнул Значонок. — Мы уже сегодня в состоянии выполнить план по валу одними крахмалистыми. Надо только приложить руки.

— Сомневаюсь, — уронил Капранов, покачав головой.

— Так все же — сколько земли выделено под крахмалистые?

— Почти четверть от всех картофельных площадей.

— А обещали не менее трети… Выходит, «обсуждать будем коллегиально, решать буду я»?

Воцарилась неловкая тишина.

— Не все и мы решаем. Тем более я, — сказал наконец Капранов.

Сколько он знал Значонка, он всегда побаивался нежданной смены его настроения. Добродушный и ироничный Иван Терентьевич мог вспылить, стать желчным и занудливым. Тогда он не щадил ни твоего самолюбия, ни твоих седин, нисколько не беспокоился, что скажут о нем самом другие.

В этой непосредственности была бы определенная прелесть, не задевай она больных твоих струн.

А знал он Значонка с первых послевоенных лет — по окончании Тимирязевки работал у него на опытной станции. Но потом обстоятельства сложились так, что пришлось просить перевода, перейти с селекции картофеля на злаки, со злаков — на овощи. Ничего путного, понятно, выйти из этого не могло, ведь селекция — это долготерпение и постоянно чистое сердце. Приглашение перебраться в город Капранов встретил с облегчением.

Вспоминать о своей неудаче в науке Капранов не любил.

— Здесь я вижу пищевиков, — сказал Значонок, — а они умеют считать деньги и знают, что каждый дополнительный процент крахмала в клубнях приносит миллионные прибыли. А мы с тобой, Франц Иосифович, ради «вала», ради цифири и рапортов возим с полей воду.

— Иван Терентьевич!.. — с легкой укоризной сказал Капранов — мол, о чем мы говорим, кому-кому, а нам-то с вами хорошо все известно. И не надо сгущать краски.

— Конечно, за цифирью жизнь спокойней. А кому не хочется спокойной жизни? — насмешливо сказал Значонок.

— У нас было мало семян. К тому же хозяйства неохотно переходят на крахмалистые.

— Некоторые хозяйства, — въедливо уточнил Значонок.

— Да, — вынужден был согласиться Капранов.

— Потому что для них бульба — она и есть бульба, абы побольше. Совхозы и колхозы должны получать не только за вес картошки, но и за качество.

— И это верно, — кротко согласился Капранов. — Но ведь не сразу и Москва строилась. Подождем будущего года. У нас есть время все как следует обмозговать.

— Я не вправе был тешить себя надеждами, — задумчиво сказал Значонок, — вас нетрудно понять. И все же я надеялся на лучшее. Я надеялся на тебя, Франц Иосифович.

Значонок понимал, что в словах Капранова был свой резон. Но он знал и другое: если сегодня отнесешься к делу с прохладцей, завтра можешь застать все на прежних местах.

— И будущего года, не обессудь, я ждать не могу, — закончил он.

Никто в капрановском кабинете не заметил, как подошла туча. Но вот в распахнутые окна подул сырой ветер, скрылось солнце, и ударил гром.

Дождь все усиливался, и Иван Терентьевич не стал пережидать его, торопливо прошел к своей машине.

По дороге неслись потоки воды. Это был уже не дождь, а какой-то тропический ливень.

Проводя ладонью по мокрым плечам и вытирая платком голову, Иван Терентьевич с грустью думал: превратился, каналья, превратился собственный сорт в первого врага.

…Людмила Значонок знакомилась с результатами анализов, когда в лабораторию зашел Бронислав Шапчиц. У молодого доктора наук были голубые скандинавские глаза, дымчатая бородка и ладная, тренированная фигура. Он был одет, как свободный художник — в пеструю рубашку и джинсы. Не хватало только косынки вокруг шеи.

Еще будучи студентом, Шапчиц всякий раз старался попасть на практику к Ивану Терентьевичу. А после академии два года проработал в его отделе. Потом уехал в нечерноземную полосу, где закончил выведение нескольких сортов картофеля, об одном из которых писали как о возможном супергиганте по урожайности, защитил диссертацию и прошлой осенью вернулся в НИИ.

Вернулся ради новейших работ Значонка. Работы он нашел, как нашел и его незамужнюю дочь.