Читаем Сперматозоиды онлайн бесплатно

Спасибо, что вы выбрали сайт ThankYou.ru для загрузки лицензионного контента. Спасибо, что вы используете наш способ поддержки людей, которые вас вдохновляют. Не забывайте: чем чаще вы нажимаете кнопку «Спасибо», тем больше прекрасных произведений появляется на свет!

«Стране нужны ваши рекорды!» — они повсюду, раковые клетки их речи: неестественно улыбающаяся модель, с толком подогнанная под представления электората о воспроизводстве вида, оно же материнство (цветастая кофточка, фартук, натуральный, едва заметный, макияж и пр. и пр.), обнимает троих детенышей. А вот, например, ящерицы из семейства гекконов, осторожно примеривается к собственному голосу Сана, откладывают, если не найдут вторую 0.5, неоплодотворенные яйца, из которых потом вылупляется потомство — барышни в джазе forever![1] Вот если б человечьи самки могли проделывать то же самое, вопрос о качестве спермы отпал сам собой… Хотя, если знать, как правильно стимулировать неоплодотворенную яйцеклетку, она начнет делиться — сумасшествие! — ну в точности как наш эмбрион…Такое вот зачатие непорочное: но что, впрочем, есть порок, г-н Deus? Называя совокупление — любое, не обязательно механическое, — «низменным», «греховным», Ты автоматически подписываешь приговор своему же детищу (довольно, заметим, уродливому): что ж! И Ты несовершенен, и у Тебя случаются «сбои программы»: возможно, наш шарик — один из Твоих многочисленных черновиков, возможно, Ты только пробуешь писать набело… Меня же в этом, прямо скажем, темном дельце занимает одна лишь «цена вопроса» — сколько еще литров живой крови нужно перевести на занебеснутый Твой счет, и возможно ли законным способом, то есть, не прибегая к самоволке, минимизировать издержки: вот, собственно, и все…

Сана разводит руками, а потом, словно примериваясь еще к чему-то, кроме голоса, легко делает на турнике «солнышко».

Тень на этой планетке отсутствует напрочь: спрятаться негде. Они в подобных случаях советуют представлять комнату. Или что-то вроде того: скворечню, нору, веранду — у кого чего, — и бежать, о!.. Бежать, будь ты даже одноногим: это ничего, что они не отличат муляж от плоти, ничего: скоро и ты привыкнешь.

Итак, бежать — никаких перекуров, довольно опытов in vivo. Между тем выбор, как уверяют, есть (пусть даже ты, как окажется при ближайшем рассмотрении, давно на лопатках): ползком, прочь! Сперма — липкая вязкая мутная слизь, пахнущая сырыми каштанами, в каждом миллилитре которой сто милллионов живчиков тешат себя попыткой побега, — вот программа Allegro barbarо,[3] прочесть которую между нот, несмотря на изрядный возраст, ты боишься, как боишься до сих пор и темного коридора, где: костлявая рука — Ягини? Кащея? Бастинды? — шорохи, слезы на щечках, «Буся-а-а-а-а!»; костлявая рука, скажут они, архетипична, слезы капали, прошлогодний снег таял, а ты так и не узнал/а самого главного.

Я — кто здесь?... — расскажу об этом: сырые каштаны, dusha moja, отдают хлоркой.

Представить: излишество — непременное условие. Итак, он/а в просторном, роскошно безвещном, абсолютно белом пространстве, не провоцирующим внутреннюю истерику. Все отражается здесь как будто б в правильных зеркалах — так было и в том фильме, подсмотренном — «Быстро спать!» — в детстве: анфилады комнат, бой старинных часов, красивая и, разумеется, несчастная heгоИнька («с тонкими длинными пальцами и такой болью в глазах, что…»), прижимающая к груди неотправленный мессидж; а еще эти белые платья, корсеты, зонтики от солнца, все эти ленты да шляпки — и, разумеется, плетеные кресла (реквизит): белые плетеные кресла на летней веранде.

Комнату. Надо очень четко представить чертову эту комнату, ну же! Ок, ок: в центре — внушительных размеров ложе (излишество как непременное условие), покрытое белоснежным пледом.

Окно распахнуто: ветер колышет шторы. Можно и так: тончайшие невинные шторы. Что, конечно, еще хуже. Но — пусть, пусть! Пусть ветер колышет тончайшие невинные шторы, такое ведь тоже случается. Несколько раз он/а видел/а, как ветер делал это с тончайшими невинными шторами! Своего рода везение: ты находишься в некоем идеальном пространстве, лежишь на некоей идеальной поверхности, а воздух… Да разве не так? Разве стыдишься? Расслабься: попытка перевести с шакальего на человечий сны эмбриона, — пустая затея замороченных профи, протоколирующих, с какого возраста ты соизволил/а мастурбировать.

А теперь уймись и не задавай лишних: нам неплохо жилось добрую половину страницы, верно? Слияние реально. Ну давай же, давай: Аз, Буки… мотор!

Веди себя так, будто никого нет дома.

Более-менее отчетливо Сана помнит себя лет с четырех: залитый солнцем двор, ноги, вязнущие в песке, ее маленькая рука — в большой отцовской ладони. На Сане темно-синее пальто и голубая шапка-буратинка: шелковые ленты завязаны под подбородком слишком туго. «Мне сорок лет!» — хнычет Сана. — «Тебе четыре!» — смеется отец. — «Нет, мне сорок, сорок!» — «Четыре!» — «Сорок!» — «Четыре!» — «Сорок!» — «Четыре, глупая…» — «Нет, вы не знаете, вы ничего не знаете! Мне сорок, сорок! Пусти!» — ладонь становится мокрой, Сана пытается вырваться. Кажется, именно в тот момент она впервые понимает, что попала.

…Сана метнулась к двери. Да, она нашла силы принять душ, почистить зубы и даже — даже — намазать тело кремом: это ведь целое дело — кремом, когда знаешь, что трёхмерка — не лотерея, потому как «в лотерее всегда есть шанс» (где была услышана эта банальность, Сана уже не помнит, да и речь-то шла, кажется, о женитьбе: zhenit’sja vam, barin, porа).

Она запирается в ванной, чтобы пересчитать, пока старуха не видит, купюры: если воспринимать их как эквивалент человеческих отношений… и вообще энергии… — но осекается. Как атипичный представитель «экономически подчиненной группы» (sale, second hand, etc.), Сана не умеет завидовать, — а респектабельных свиней, делающих заказы в конторке, где просиживает от сих до сих разноцветные юбки-брюки, презирает: от заказов свиней зависит, тем не менее, зэ-пэ, позволяющая оплачивать некоторые счета — но лишь некоторые.

«Ты скоро?» — кряхтенье, неумолимо приближающееся шарканье, двадцать пятый кадр: розы на салфетке вышили мы сами… помнит ведь, помнит! тридцать семь зим в кишки вмёрзло — а теперь подарим нашей милой ма… — тридцать семь, а поди ж ты, как в мозг впечатали… Может, если б ничего этого там, в мозгу-то, не сидело, они все — ну, из «группы», из «экономически подчиненной», и жили б нормально?.. Что такое, кстати, жить нормально, гадает Сана.

Дверь открывается: «Ноги помыть хочу, пусти» — от старухи, как всегда, пованивает. «Вся вымоешься, может? Голова-то смотри какая…» — «Часто нельзя» — Сана отворачивается: невозможно принимать человека, принимающего душ раз в месяц, таким как есть. Раз в месяц, мамадорогая, раз в месяц — или реже: поначалу еше ничего, но потом… когда запах псины смешивается со стойкими запахами мочи и подгнившей рыбы… Становясь невыносимым, амбре и провоцирует большинство скандалов.

Сана мечтает съехать, но зэ-пэ смеется над ней — конверт за конвертом: с такой зэ-пэ светит лишь подстольная[4] конура в получасе, как говорят они, пешкодралом от жэ-дэ: все это, впрочем, не ново — Сана дважды стояла одной ногой замужем, а потому предпочитает проституцию социальную — генитальной. Одиночество — вот и все, в сущности, что ей сейчас нужно: они в этих случаях советуют представлять комнату…

Сана проходит в «зал» — старуха, как всегда, насвинячила: да, собственно, чего ждать от человека с таким диагнозом?.. Ничего, ничего нельзя ждать от человека с таким диагнозом — с другим диагнозом, впрочем, тоже: от другого человека с другим диагнозом вообще ничего ждать нельзя — вот Сана и не ждет, изо всех сил не ждет П.

Сана знает кое-что о «пилюлях счастья», однако П. не готов, не готов к пилюлям — лишь на миг умолкает мозг его, на один миг лишь: трупики мыслей привычно множатся с невероятной скоростью: вдруг тебе не понравится?.. вдруг мы все испортим?.. Сана отворачивается: Сане, конечно же, не понравится, если он просто обнимет ее — даже наверняка! Сана смеется и жмет руку П.: мягкую, теплую — чужая роскошь ладонной нежности! — а потом, уже дома, разглядывая себя в зеркале, равнодушно отмечает, что vsё eshё xorosha: впрочем, шмотки из секонд-хэнда, стильные шмотки второй свежести, шмотки «с барского плеча» скроют через минуту и грудь, и наглую ложбинку на шее, и тонкую полоску межножья, куда заплывешь раз — и уж не вынырнешь, пропадешь. Вот П. и боится, у П. ведь семеро по лавкам — ну, пусть не семеро, пусть двое, мальчик и мальчик, десять и восемь… а еще жена Женя, оговаривается он, жена Женя (подвид), живущая, разумеется, «только ради семьи»… Сана не комментирует: Сана видела эту ж. (крашеная блондинка в унылом брючном костюме — и шарфик на шее, безвкусный, нелепый, никчемный, глупо-розовый, до тошноты: глупо-розовый): видела на выставке, на его, П., фотовыставке… О, Сана знает: нужно «всего лишь» отпустить ситуацию, позволив событиям течь, как им заблагорассудится, однако сегодня, почему-то именно сегодня сделать это невероятно сложно. Parnei tak mnogo xo-lo-os-tix, мамадорогая, когда-нибудь Сана точно разобьет этот чертов ящик — возьмет топор, и разрубит, разрубит!.. — «И-иди кинцо смотреть, кинцо хорошее…» — a ja lublju zhenatоgo, не смешно.

Сана заглядывает в кухню — сестрица-крольчиха ковыряет в носу и блаженно лыбится: мамадорогая, чем думала ты, скажи-ка, чем думала ты, раздвигая ноги в январе тысяча девятьсот семьдесят неважного?.. Сана, конечно, понимает, почему ее тянет к П. — он похож на отца (к черту «комплекс Электры», к черту) — ни прибавить, ни убавить, похож на отца, да, а она, Сана, она ведь действительно любила его и даже, помнится, готовила для «его жены» — а теперь подарим нашей милой ма… — отравочки. Воспоминание пронзило в одну из ночей, когда старуха зычно и не без удовольствия портила воздух — э т о, как ни странно, походило на стук метронома: прук-прук, пдррук-пдррук, и снова — прук-прук… Сана выскользнула из постели: курить, detka, курить — да и какие у тебя варианты! «Первый закон ям: если ты в ней, то перестань копать», «Если чего-то не делать нельзя, постарайся делать это пристойно» — откуда это, откуда, кто-нибудь скажет, нет?.. Какого лешего?..

Когда Сане было пять, она прятала пузырьки, накрытые кусочками целлофана и обвязанные у горлышка разноцветными мулине, в старых «посылочных» коробках, хранившихся в чулане: это были ее яды, яды, предназначенные для «жены отца» — чем не репетиция Медичи? Вот малышка растирает игрушечной своей ступкой красный перец и листья фиалки, вот набирает в пипетку зеленку, вот наполняет флакончик из-под ужасных духов «Наташа» марганцовкой, а потом бросает туда иргу, принимая ее за волчью ягоду… Жить, зная о возможности возмездия, становится куда как легче, ведь если «его жена» умрет, его уж точно у нее не отнимут — занебеснутые рекрутёры, впрочем, распорядятся иначе.