Читаем Спаситель онлайн бесплатно

Дневник дяди Саши лежит на моём письменном столе больше года.

Больше года назад, только что вспыхнула чудовищная война, мне пришлось вернуться на родину.

Одиннадцать лет я дышал тяжким, но притягательным наркозом столицы. Выезжал изредка на запад и — чаще — на север. С севером сжился. И было в душе настороженное чувство чужого, когда вместо тонкого кружева и бархатной глубины тёмно-зелёных елей, куда глазом ни кинь, по сторонам пути раскинула голые руки плоская ровная пожелтевшая степь, стали пучиться стеклянными глазками чисто причёсанные золотоголовые мазанки, грозили скрюченными пальцами «журавли» у колодцев.

В то время я уже решил, что пора и мне надеть серую шинель. Я ехал повидать родные места — как думал в то время — в последний раз — перед отъездом на фронт.

Я прожил неделю в степном городке, белом от штукатуренных стен, пшеничной муки и известковой пыли, что тяжёлым облаком висла над площадью и превращалась в золото в лучах заката.

И лишь накануне отъезда я вспомнил про дядю Сашу. Говорить откровенно — вспомнил не я. Старая нянька, Катерина Фёдоровна, выходившая всю нашу семью, спохватилась за ужином:

— А дяденьку, стало быть, так и не повидаете? Он о тебе, Сашенька, часто вспоминал. На святки приедет, сейчас перво-наперво: ну а тёзка мой как? Что, мол, пишет. Каковы, дескать, успехи.

Брат поспешил подтвердить:

— В самом деле, старик будет очень пенять.

— До Колодезки тридцати вёрст не будет, — подхватила няня. — Давеча дождичек попрыскал. Нонче с вечеру-то, по холодочку, как, небойсь, славно. А завтра, Бог даст, пообедамши — и назад. Как раз к поезду и поспеешь.

И снова перед глазами моими — степь, выжженный злым летним солнцем отдыхающий «пар» и безбрежный, живой, мягко звенящий, взборожденный тенями, волнующийся океан зреющей пшеницы.

Какая чужая и вместе с тем близкая по воспоминаниям далёкого детства крохотная усадьба отшельника дяди. Его кабинет с оленьими, лосиными рогами по голым бревенчатым стенам, с массой оружия и большим выцветшим портретом в бархатной раме. Бледная большеглазая женщина южного типа с косою, по-девичьи перекинутой через плечо на грудь, — моя тётка, Милица Христофоровна, жена дяди Саши, болгарка.

Вот портрет его самого. Тоненький, стройный хлыстик-корнет. Старинный форменный шарф с большими кистями, прямой палаш и фуражка с модным тогда козырьком — большим «утиным носом».

Трудно узнать безусого корнета в сморщенном, обрюзгшем бородаче, что сейчас помогает мне натянуть коломянковый пыльник, обнимает и крестит на прощанье.

Только те же молодые глаза сверкают из-под седых нависших клочков — на портрете они оттенены круто изогнутыми бровями.

— Ну, тёзка, помогай Бог. Помни, брат, крепко, что война не праздник. Страшное дело война. Ну да тебе ничего. Тебе, слава Богу, четвёртый десяток. А меня, сударь мой, по осьмнадцатому годочку в поле выпустили. Марш маршем… В сердце пожар: «Взвод! Палаши вон!..» А как увидел в первый раз убитого — да и то не свои, не уланы, — казаки порубили, как девчонка — в истерику. И бифштекса по-английски потом видеть не мог, покуда не обтерпелся, как следует, покуда глаза не притупил. Так-то… А каракули, брат мой, ты не кидай в печь этак-то, не читавши. Писатель я плохой, а только брехуном сроду никто меня не ругал.

Я успокоил ревнивого автора.

— То-то смотри. А моё тебе слово опять — не быть тебе в этой войне убиту. Так и знай. И смеяться нечего.

— Вашими, дядя, устами мёд бы пить.

— И попьёшь. Только не моими. Мои глубоко будут. Да… Ну, Христос с тобой.

И почему-то у меня при этих словах сжалось сердце, сжалось с настоящей болью — будто всерьёз должен сбыться последний печальный намёк старика. Захотелось обратить разговор в шутку, не уносить с собой пророчества, печального для автора.

— Полноте, дядя. Вы не меня, вы внуков переживёте. Вы такой же хиромант, как политик.

— Политик? — дядя сердито укусил усы. — Смейся, брат, смейся… Нет уж, если я говорю, что братушки нас предадут, если я говорю, то и стекло в раме не треснет! — дядя ткнул пальцем в сторону портрета в бархатной раме. — Стало быть, так.

Дядя повернулся к образу, часто закрестился.

— И спасибо Отцу небесному, что не дал покойнице до того дожить. И меня, Преблагий, прибери поскорее. С того света хоть глядеть будет не страшно. С Богом, тёзка. Лихом не поминай.

Поминать лихом старика, особенно теперь, когда страшные пророчества его сбылись слово в слово, когда сам я, тяжело больной, простившись с офицерской шашкой, в родной усадьбе с чувством брезгливого отвращения вскрываю газеты — какие вести принесёт ещё телеграф оттуда, с далёких снежных вершин, тридцать лет назад политых русской кровью, русскими костями засеянных?

С каждым днём распускается всё шире над этим посевом страшный махровый цветок, с каждым днём, источая кровавую росу, расцветает пышнее.

И, возвращаясь по воскресеньям из церкви, где рядом с оградой приютился серый гранитный кубик с короткой вязью: «Ротмистр и кавалер Александр Михайлович Елецкий», я с новым интересом перелистываю ветхую тетрадку пожелтевшей кожи.

Нет, дядя Саша. Твой наивный, но правдивый дневник не брошен. И те русские люди, которые вместе с участниками освободительной войны не боялись открыто указывать на физиономию тех, кто получил свободу, жизнь и будущность на костях и крови русского солдата, те с удовлетворением прочтут отрывок из ветхой тетради…

Мороз пробовал втиснуться в землянку через распахнутую скрипучую дверь. Натолкнулся на упругое потное тепло, отяжелел и облаком плотного пара завесил крошечные сени. В клубах морозного пара обсыпанная снегом, заиндевевшая фигура казака стала похожей на привидение.

Среди вороха сёдел и полушубков завозились. Высунулась стриженная ёжиком голова, сонно захлопала глазами:

— За каким делом? Ишь, настудил… С пакетом?

— К его с-кородию.

— Пакет-то от кого? Говори толком.

— Никак нет. Без пакета. На словах приказано. Побуди поскореича.

— Легко сказать — побуди… Как его теперича разбудишь, ежели он давеча в Габрово поехал. Подводы, слышь, там застряли. Ближе полдён завтра не воротится. Да кто требует-то?

— Генерал требует.

— Бригадный, стало быть?

— Не… Сам требует. Начальник отряда.

Сонные глаза ёжика разом проснулись, прояснели. Денщик вылез из-под защиты полушубка, вскочил и для чего-то заспешил застёгнуть крючки на куцем мундире.

— Отрядно-ой? Вона… Как же теперича? Барин тоже не без спросу поехал. Давеча от бригадного приказание было.

— Для нас это всё единственно… Как приказано нам: иди, мол, к его скородию и тащи сей момент. Коли самого не захватишь, другим господам офицерам доложи.

Денщик с сердцем отплюнулся.

— Так бы и говорил. Стало быть, приказано звать, кого найдёшь. А то — сей момент… Страху нагнал. Ишь, орлом разлетелся. То-то вам, Данилычам, шпор не полагается.

Денщик, продолжая ворчать, направился в угол к складной походной кровати, затормошил крепко спеленатый одеялом свёрток.

— Ваше… балродие, ваш… балродь!..

— А? А? Чего?..

Худенький, румяный, заспанный уланский корнет зябко корчился на постели, поджал разутые ноги, сощурясь на тусклую лампочку, вывёртывал челюсти зевотой.

— Ваше благородь… Вот тут, стало быть, от генерала. Как барин мой скоропостижно уехадчи, приказано господ офицеров каких ни на есть…

— А-а-ах! Что такое? Генерал? Какой генерал?

— Так что начальник отряда, — пробасил от двери казак. — Наказывали, чтобы сей момент.

— Разве начальник отряда вернулся?

— Так точно. Не серчали бы.

— Сейчас, сейчас… Я сию минуту.

Молоденький улан звенел шпорами, натаптывая тесный сапог. Подтянул ремнём новый полушубок. Наскоро поскрёб голову щёткой с зеркальцем. По привычке перед тем же зеркальцем наскоро нащупал под носом чуть заметную «тень».

— Ну, я готов… Идём, голубчик… А что, он очень сердит?

— Кто, ваш… балр?..

— Да начальник отряда? Скобелев?

Казак отозвался не без доли снисходительного к юности офицера пренебрежения:

— А Христос его знает… Обнаковенно серчает.

После землянки это смело можно было назвать дворцом. Хату, что пастухи-болгары прилепили к откосу горы, наши сапёры исправили и обрядили. Снаружи присыпали снежком, а внутри стены щитками-донышками ящиков из-под сухарей и консервов.

Верный, хотя и ленивый драбант генерала задрапировал стены текинскими коврами — остатки генерал-губернаторского кабинета барина. Взбил по-бухарски тахту. Даже туалетный столик с зеркалом, щётками и дюжиной благоухающих флаконов прятался в складках драпировки в изголовье.

Улан, не успевший проснуться как следует, растерянно щурился на яркий рефлектор, не мог разглядеть сначала, к кому надо являться в целой группе штабных возле складного походного стола.

— Привёл?

Было в полном, чуть грассирующем, с лёгкой хрипотой голосе что-то, что разом толкнуло корнета к коренастому блондину в теплом, на бараньем меху, сюртуке, сшитом не особенно ладно, с генерал-майорскими погонами.

— Ротмистр?

— Не… Оны в Габрово уехадчи.

— Командирован?

— Так точно.

— Э-эх!.. Именно сегодня? Алексей Николаич! Я вам скажу, это дело меняет. Придётся, пожалуй, до завтра…

Невысокий плотный полковник с аксельбантами генерального штаба внимательно приглядывался к юному растерянному лицу офицера. Тот переминался с ноги на ногу, с рукой у козырька — выбирал момент для рапорта.

Полковник чуть улыбнулся, одобряюще кивнул юноше и наклонился к генералу:

— Что? Который? Этот? Да, да…

Корнет улучил минутку, звякнул шпорами, вытянулся — хлыстик хлыстиком даже в полушубке.

— Честь имею… К штабу вашего превосходительства, в качестве ординарца. Корнет Елецкий. Прибыл в отряд утром сегодня, в отсутствие вашего превосходительства.

— Да, да… От кого это? Ах, вы от Фёдора Фёдоровича? Это другое дело. Сегодня прибыли? Не отдыхали ещё?

— Так точно, проспал два часа.

— Говорите откровенно, очень устал?

— Никак нет, ваше превосходительство. Совершенно отдохнул. Извольте приказывать.

Генерал в тёплом сюртуке одобрительно переглянулся с полковником, развернул холёной рукой бакенбарды. Насквозь прожёг острым взглядом вытянувшегося в струнку юнца.

— Гм-да… Приказать, я вам скажу, недолго. Приказание надо вы-пол-нить-с! Верхом ездите?

Корнет понял вопрос и просто ответил:

— Так точно, езжу.

— Ага… По топографии сколько на выпуск?

— Средний бал выпуска двенадцать, ваше превосходительство.

— Ого? Пистолет!.. Стало быть, не заблудитесь? В таком случае глядите сюда.

Генерал проехался твёрдым, обточенным ногтем по приколотой кнопками к столу двухвёрстке.

— Это?

— Перевал, ваше превосходительство.

— Это?

— Седловина, ваше превосходительство. Террасами сходит в долину. Так точно… саженей сорок.

— Угу… Видите, вправо от перевала круглая батарея? Ну, хоть не шесть вёрст, а семь с половиной. Сумеете вы добраться ночью туда?

— Думаю, что сумею, ваше превосходительство.

— А знаете, чем это пахнет?

— Не могу знать.

— «Владимиром». Да, да, да… Только я вам скажу, я за моих ординарцев даром Кладищева не тревожу. «Владимир» по статуту… Ежели вернётесь. Понимаете — ежели вернётесь. Ну а не вернётесь, чур, на том свете на меня Богу не ябедничать.

— Рад стараться.

— Алексей Николаич, каков петушок?

Генерал внезапно переменил тон, стал кидать сухо, будто сердясь:

— За батареей лощинка. Видите? В лощинке сухари. Вот именно… Транспорт шёл к Сулейману. Коней успели подлецы выпрячь и удрали. С батареи взять весь подвижной состав. Слышите, весь! Ежели не хватит, прикажете моим именем господам офицерам уступить верховых. Транспорт пойдёт долиной, кругом. Вы же немедля назад.

— Слушаю, ваше превосходительство.

Звонкий молодой голос корнета насквозь пропитался радостью. С первых шагов — и ответственная командировка.

Генерал будто читал его мысли, настойчиво добавил, по привычке коверкая неугомонными пальцами «клячку»:

— Я вам скажу… Дело важнее, чем кажется на взгляд. Держите, голубчик, в голове, что от этих сухарей зависит вопрос: поспеем ли мы поддержать Мирского. Князь ждёт уже нас, но там у нас свои соображения… А сухари нужны во что бы то ни стало. В этих сухарях судьба не только Шипки, а… Адрианополя. Поняли? Барано-ок! Лётом — к Дукмасову. Пусть он уступит корнету на сегодня своего серого.

Молодой улан, забыв субординацию, умоляюще перебил генерала:

— Ваше превосходительство… Виноват… Ради Бога. Разрешите мне на своём. Подо мной два своих в походе. Собственного табуна, ваше превосходительство.

— Пожалуйста, пожалуйста. Вы, стало быть, помещик? А… Почти соседи, ежели от Рамбова считать. Ну, с Богом!

Помолчав, генерал продолжал:

— Алексей Николаич снабдит вас сейчас двухвёрсткой. Компас у вас есть? Кстати, Дукмасов снял мимоездом кроки с этого дюйма. Вот… Теперь вам ещё легче ориентироваться. Кстати, голубчик, совет: не набивайте кобуры провизией. Четвёртка шоколаду да глоток коньяку на морозе лучше целого окорока. Курковский! Корнету на дорожку посошок!..

Генерал кивнул бровью, и денщик в нитяных, не вполне ещё утерявших белый цвет перчатках вырос перед молодым офицером с подносиком, заплесканным срывавшейся с бокала душистой пеной.

Возле занесённого снегом обломка скалы, того самого, который давеча, по пути на батарею, корнет Елецкий принял за часового турецкого пикета, артиллерист-провожатый остановился, махнул рукавицей под спрятанный в башлык козырёк, просипел простуженным горлом:

— До этих местов вашскродие приказано проводить. Прикажете назад оборотиться?

Корнет торопливо распахнул полушубок.

— Спасибо, голубчик. Теперь я один доберусь. Я как раз на этом свёртке чуть не сбился. Спасибо. На-ка тебе за работу.

— Благодарим покорно.

Солдатик зажал в рукавице целковый, ступил два-три шага и сразу слился с мутным белесым фоном снежного покрова. Через секунду невидимкой не то с земли, не то с неба донеслось знакомое простуженное сипенье:

— Дай Бог час, вашскродие. Более всего за овражком опасайтесь. На отряд тропочка по гребню, а прямиком шлях на Шейново. Сохрани Бог, не замело бы…

Корнет шевельнул шенкелем, и мохнатый донской конёк, пофырчав на ветер, двинулся вперёд, осторожно переступая копытами.

Из ущелья откуда-то вырвался ветер, сорвал с сугроба белый полог, взметнул кверху и обсыпал разгорячённое лицо офицера острыми иглами.

— Левей, левей подавайся! — просипело позади. — Левей, ваше благородие. Чтобы овражек с правой руки-и… авой-ава-а-а!..

Ветер опять рванул из ущелья, разжевал слова и погнал их назад, в горло кричавшего.

Молодой офицер поправился в седле, подобрал поводья.

Поручение выполнено. Он сам съездил к обозу, подождал, пока запрягали, и вернулся на батарею лишь тогда, когда заскрипела, заголосила под дружным усилием привычных к тяжести артиллерийских уносных передняя арба с драгоценным грузом.

Командир напоил его чаем в землянке. Вот живут люди. И не день и не два. А он ещё ахнул первую минуту при виде своего помещения в отряде.