Читаем Спасите наши души (СИ) онлайн бесплатно

Annotation

Бывших сотрудников госбезопасности не бывает – хотя он был именно бывшим, получившим тяжелое ранение во время работы и почти отошедшим от дел. Но после смерти его сознание перенеслось в прошлое, в самый разгар противостояния КГБ и диссидентов, да ещё и в тело одиозного «диссидента из КГБ» -- который, к счастью, ещё не совершил своё предательство.

Глава 1. «Как тебе родиться подфартило» [1]

Глава 2. «Развесёлый розовый восход»

Глава 3. «В Пекине очень мрачная погода»

Глава 4. «Не страшны дурные вести»

Глава 5. « В блокноты ваши капает слюна»

Глава 6. «Детские игры с названьями старыми»

Глава 7. «Ну о чем с тобой говорить?»

Глава 8. «Вдруг стало жаль мне мертвого пажа»

Глава 9. «Это же просто другой человек»

Глава 10. «Его свои же брали на прицел»

Глава 11. «Мне сегодня болеть за обоих»

Глава 12. «Последний ряд оставив для других»

Глава 13. «Честно прозябали в середине»

Глава 14. «Все равно ты порешь ахинею»

Глава 15. «Не касаясь планеты ногами»

Глава 16. «С неба свалилась шальная звезда»

Глава 17. «Погнал я коней прочь от мест этих гиблых»

Глава 18. «Я икрою ей булки намазывал»

Глава 19. «Подтянув на ней колки»

Глава 20. «Ужас режет души напополам»

Диссидент-1: Спасите наши души

Глава 1. «Как тебе родиться подфартило» [1]

Совпадение обстоятельств и имен случайно,

сюжет лишь основан на реальных событиях,

но их не описывает.

За всю свою жизнь я ни разу не встречал человека, который хотел бы работать в системе государственной безопасности. Она могла называться как угодно – НКВД, МГБ, КГБ, ФСБ, любые другие страшные для обывателей аббревиатуры, – но принцип оставался неизменным: все сотрудники приходили в эту систему безо всякого желания. Конечно, кому-то удавалось сесть на денежные потоки, и у них появлялось желание обеспечить безбедную старость самим себе, женам и любовницам, а также детям и, желательно, внукам. Эти ребята рассматривали госбезопасность исключительно как собственный свечной заводик, что в основном практиковалось в годы безвременья, но тех, кто путал свою шерсть с государственной, периодически отлавливали – не всех, к сожалению, некоторых по каким-то причинам трогать было нельзя.

В общем, все попадали в органы безо всякого желания – просто получали в какой-то момент предложение, от которого не стоило отказываться. Они и не отказывались, а честно выполняли свою работу; они часто выходили за границы обычных «с десяти до девятнадцати» и болели за дело всей душой. Какую цену они за это платили – никого не интересовало; разрушенные семьи и скандалы с женами, упущенные дети – всё это меркло на фоне возможных проблем, которые появлялись постоянно. Особенно тогда, в начале 2010-х, когда в ГБ руководили те, кто помнил, чем всё закончилось в восьмидесятые.

Я, пожалуй, ничем не отличался от этого большинства. В Контору попал сразу после института, который с госбезопасностью никак связан не был; кто меня там заметил – не знал и даже не рассчитывал, что когда-либо узнаю. Наверное, на самом дне личного дела хранится тот листок бумаги с первичной характеристикой, от, например, какого-нибудь неприметного доцента нашей кафедры, а на этой характеристике имеется пара-тройка резолюций, которые сильно повлияли на мою жизнь и судьбу. Но кто мне это личное дело покажет? Правильно, никто.

Поначалу всё выглядело, как самая обычная работа – именно что с десяти до девятнадцати с часовым перерывом на обед. Но прошло полгода стажировки – и всё изменилось. От сидения за столом с компьютером я, разумеется, не избавился, поскольку уже набил нужные шишки и научился документировать каждый свой чих. Но теперь меня кормили ноги – надо было хорошенько побегать, чтобы выполнить поставленные руководством задачи, уложившись в разумные сроки. Я был молод, бегал хорошо, успевал почти везде, и мои старания оценили, а меня взвесили и признали годным. Через десять лет я уже был капитаном и примеривался к майорской звезде, надо было всего лишь выработать положенный срок; сам я бегал только после пинка от начальства – за меня это делали молодые лейтенанты, которых я превращал в людей, подходящих нашему заведению. С зарплатой меня не обижали, ну а ненормированный рабочий день... супруга понимала и не пилила – она и сама была из нашей системы, хотя и работала во вспомогательных службах. С детьми дела обстояли сложнее, но пока они были слишком малы, чтобы слишком обижаться на отца.

Всё изменилось в одночасье.

Ни я, ни мои коллеги не любили политические акции. Более того – мы их ненавидели всем сердцем и готовы были расстрелять всех причастных, благо, старый коридорчик в подвале основного здания Лубянки можно было быстро вернуть к использованию по назначению. Но таких приказов нам не отдавали, а потому в эти дни мы переодевались в гражданское и шли работать среди людей – хотя как раз людьми наших подопечных мы не считали. Один из их лидеров как-то назвал свои последователей «хомячками» – и это определение, наверное, лучше всего показывало наше отношение к этому контингенту. Нам было за что не любить этих акционеров – всё происходило вечерами, а если случались какие-нибудь эксцессы, то наша работа могла затянуться и до утра. А эксцессы происходили регулярно.

На этот раз поначалу всё было мирно. Толпа тысяч в десять человек прошла сквозь строй полицейских по назначенному маршруту и собралась на проспекте, которому какие-то шутники присвоили имя прожженного русофоба Сахарова. Как-то один из наших предложил переименовать в честь его супруги Боннер кусок параллельной Мясницкой, тем более что именно эта женщина была ответственна за все взгляды и поступки своего мужа времен его диссидентства. Конечно, до такого московские власти вряд ли опустились, но если бы мантра собравшихся на Сахарова «мы здесь власть» стала больше, чем простое сотрясание воздуха, то ещё неизвестно, как бы сложилась судьба названий всех столичных магистралей.

«Качаться» толпа начала во время речи предводителя. Я не особо вдавался в смысл его завываний, это была зона ответственности других наших ребят, которые искали в словах выступающих хоть что-то похожее на крамолу. Но, кажется, он и не говорил ничего выдающегося – всё та же речевка «мы здесь власть» на разные лады. Но люди зашевелились – и тут наступило моё время. Моё и моих ребят.

Нам нужно было вычленить из толпы тех, кто её заводил, идентифицировать их и подвести под «фотографов» – ну или просто и без затей задержать. Например, для разбирательств, чтобы получить больше информации. Впрочем, по прошлому опыту было понятно, что план-максимум выполнить будет сложно. Эти заводилы имели серьезную подготовку, они очень ловко растворялись среди обычных протестунов, и была большая вероятность спутать настоящего революционера с каким-нибудь безобидным и скорбным на всю голову офисным планктоном, на которого лишь уйдет драгоценное время. Мы, конечно, тоже были не пальцами деланные, но известно, что убегающий всегда имеет фору перед догоняющим; к тому же это лет через десять Москву утыкали системами видеонаблюдения, которая позволяла тем, кто пришел нам на смену, рассматривать ситуацию издалека и с удобных ракурсов. Нам же приходилось заходить в агрессивно настроенную к любым представителям системы толпу, и это был серьезный риск, о котором я жене никогда не рассказывал. Незачем её волновать.

Впрочем, именно в тот вечер она всё узнала. Сложно не узнать, когда в новостях только и разговоров, что о прошедшем митинге, который закончился стычками демонстрантов с полицией и тысячами задержанных, а твой муж оказался в больнице после того, как ему в шею прилетел здоровый кусок кирпича. Таких пострадавших тогда среди нас было множество – ситуация быстро вышла из-под контроля, кто-то из заводил нас срисовал и отдал приказ, который был тут же выполнен. Ну а поскольку наша работа была толком не закончена, а отчеты пока что находились только в наших головах, полиции и пришлось хватать всех без разбору, в надежде поймать хоть кого-то серьезного. Но, насколько я знал, не поймали – ребята были, напомню, умелые, избавляться от внешнего наблюдения они умели на профессиональном уровне, так что уйти от пацанов из ментовки для них не составляло никакого труда.

***

С того дня моя жизнь стала совсем другой. Кирпич прилетел очень неудачно – что-то там повредил, из-за чего ноги перестали меня слушаться. По врачам я мыкался с год, но потом плюнул и начал привыкать к новым обстоятельствам. Из Конторы, правда, пришлось уйти – инвалид на моей должности работать не должен, да и не может, но связи остались. Пришлось срочно осваивать литературный труд – не самому писать, упаси боже, такого выверта моё бывшее начальство и не поняло бы. Редактура, корректура, переводы – я неплохо знал пару иностранных языков, да и программы соответствующие с каждым годом становились всё лучше и лучше. Без работы не сидел – коллеги всё же надзирали за различными издательствами, так что посоветовать тому или иному редактору отдать выгодный заказ конкретному человеку могли без хлопот. Не скажу, что мне всё это нравилось, но другого выхода я не видел, поэтому приказал себе смириться. И смирился.

Единственное что меня раздражало в моей новой жизни – невозможность установить настоящего виновника того, что я оказался прикован к инвалидной коляске. Полицейское сито тогда, правда, сработало неплохо, но на скамью подсудимых села некрасивая и полная девчонка-оторва с насквозь промытыми революционерами мозгами. Причем если поначалу она была достаточно откровенна, то потом её товарищи по борьбе подогнали ей годного адвоката, который посоветовал своей подзащитной «завалить хлебало», если не хочет наговорить себе на пожизненное; сообщать ей о том, что женщинам пожизненное не дают, он по каким-то своим резонам не стал. Но она в любом случае его послушалась, отказалась от предыдущих показаний, начала говорить правильные для себя вещи – и в результате получила «двушечку» за неумышленное нанесение тяжких телесных. К сожалению, законным способом её прижать было невозможно – я выжил, а она, по её словам, не преследовала цели попасть в меня, а кидала тот кирпич просто от избытка чувств. В общем, такой одуванчик, который не хотел, но совершил.

Я присутствовал на суде и видел, как она на меня зыркала – это был взгляд победительницы, человека, который добился своего, но избежал справедливого наказания. Я тогда поделился своими мыслями кое с кем из бывших коллег и перестал следить за её судьбой, когда один из товарищей рассказал мне, что она почти ослепла и оглохла. Нет, её никто не бил и не калечил – да этого и не требовалось. Просто пребывание за решеткой требует соблюдения определенных правил, касающихся здоровья, а воспитанная в интеллигентной семье девочка о них была ни сном, ни духом. В общем, я посчитал себя отмщенным.

А потом случилась война.

***

Для меня война началась на неделю раньше, чем для читателей газет и телевизионных зрителей. Пришел один из коллег – майор, которого я помнил зеленым лейтенантом и сам натаскивал на оперативную работу; он и рассказал о том, что будет совсем скоро. Я поверил не сразу, хотя и понимал, что просто так он бы с подобным предупреждением не пришел; он настаивал, приводил доводы из открытых источников, убеждал. И в конце концов убедил.

Подготовиться к войне невозможно, но кое-что я успел сделать. Хуже было то, что слегка оскудел поток переводов, за которые платили больше, чем за редактуру. Впрочем, жена ещё работала, сыновья уже выросли и сами могли помогать родителям, так что мы как-то справлялись. У бывших коллег работы прибавилось, но она стала какой-то более понятной – враг определился, он уже не прикрывался заботой о благе страны, да и критерии «врага» получили более четкое определение. Для меня всё было просто – я лишь хотел, чтобы моя родина выбралась и из этого испытания, и желательно – без особых потерь, хотя и понимал, что потери будут. Они и были; несколько раз я ездил на кладбища, провожая тех, кого знал; они уходили без слов об их героизме, потому что это было не принято. Такое говорили лишь в специальных кабинетах с защитой от прослушки, и там же отдавали ордена погибших их семьям. Иначе было нельзя.

В один из дней я попросил того майора – вернее, уже подполковника – найти мне оружие.

– Зачем? – только и спросил он.

– Предчувствия, – я пожал плечами. – Всего лишь предчувствия.

Потертый ПМ был у меня через неделю – заслуженный труженик, из которого стреляли не раз и не два, но вполне рабочий. Я завернул его в промасленную тряпицу и закопал в одном из ящиков, в которых хранил инструменты для работы по дому – что-то осталось ещё от родителей, что-то я завел сам, но ничем из этого никто не пользовался все те годы, что я провел в коляске. Жена, разумеется, про эту захоронку знала, но не спрашивала.

Мои предчувствия были туманны, но сбылись через год после начала войны и совсем не так, как я предполагал. Дело в том, что война отменила одну большую, на весь мир, эпидемию, вот только самой эпидемии об этом, кажется, сообщить забыли. Она никуда не делась, а просто ждала своего часа, чтобы вцепиться в меня.

***

За несколько дней я узнал много нового о человеческом организме – хотя и до этого знал о нём многое из того, чего предпочел бы не знать никогда и ни при каких обстоятельствах. Среди новых знаний была, например, информация про маленькие альвеолы – они находятся в легких и через них кислород попадает в кровь. При пневмонии эти альвеолы повреждаются, но всё остальное вокруг них продолжает функционировать в прежнем режиме, и маленькие мышцы привычно сдувают и раздувают поврежденные мешочки, усугубляя болезнь. Альвеолы повреждаются всё больше и больше, пока ситуация не станет необратимой.

Впрочем, врачи научились с этим бороться, как рассказал мне один из них. Его лица я не видел – он был в маске, которая отражала весеннее яркое солнце и мир за окном палаты, а мне было так хреново, что я лишь по привычке всё запоминать положил в память и эту информацию. Мне надели намордник, и всё шло вроде бы нормально, но уже через пару часов тот же – а, может, другой – доктор грустно сообщил мне, что неинвазивно ничего не получится, и нужно переходить к более суровым методам. Инвазивным.