Читаем Спасенное имя онлайн бесплатно

Родился я в Молдавии, в Кишиневе. Отец умер, когда мне было пять лет. В детстве я мечтал стать художником. Наверное, потому, что дед писал картины, дочери его стучали молоточками чеканщиков, а дядя — материн брат, старавшийся заменить мне отца, Борис Георгиевич Несве́дов, — прошел с винтовкой и кистью по дорогам войны до Берлина. Там он штурмовал рейхстаг, а потом, сидя на лафете разбитой пушки, рисовал его расстрелянные стены.

В апреле — мае сорок пятого, вспоминает ленинградский художник В. А. Андреев, Ставка Верховного Главнокомандования дала мастерам кисти наказ: разработать проект трибуны в центре Берлина для Парада Победы. Принял участие в этой работе и фронтовой художник Б. Несведов. Его проект одобрили, и автор срочно вылетел в Москву, в Ставку, где эскизы были окончательно утверждены.

И вот пал Берлин. Поднялась на центральной магистрали Тиргартенпа́рка монументальная трибуна. Парад, к сожалению, по каким-то причинам не состоялся, но трибуна продолжала стоять, притягивая к себе бесконечные экскурсии воинских подразделений. Стоя на ее торжественных ступенях, фотографировались тут на память целые батальоны. И автором уникального сооружения был мой дядя — фронтовой художник и боец Борис Георгиевич Несведов!

Какой мальчишка не гордился бы этим? Мог ли я не мечтать о судьбе художника?

И каждый день теперь, после возвращения дяди с войны, я старался проснуться чуть свет, на цыпочках крался мимо спящей матери к дверям, чтобы выскользнуть во двор и отправиться на кладбище рисовать.

Но почему же на кладбище? Дело в том, что оно напоминало музей под открытым небом. Тут были могилы современников Пушкина, в густой траве прятались их склепы с белыми ангелами; за решетками беседок на черных мраморных, с синими молниями прожилок постаментах стояли чопорные бюсты гусаров, драгунов, каких-то княгинь и миллионерши-зеленщицы. На земле покоились толстые плиты известняка с затейливыми письменами турецких, греческих, сербских, болгарских и бог его знает каких еще могил!..

А рядом стояли строгие пирамидки с красными звездами и в желтых гильзах от снарядов горели гвоздики.

Дядя часто рассказывал мне о военных буднях, о том, как ходил в разведку за «языком»; читал стихи, мягким баритоном пел фронтовые песни, и перед моими глазами опять вставали картины, увиденные во время войны. В привычные рамки холста они почему-то не укладывались. И появлялись строки, которые не приходилось выдумывать:

Война застала меня на перроне вокзала в Бендерах. Сполошно гудела сирена, кричали, захлебываясь, паровозы, метались люди. С ноюще-звонким свистом неслись на город самолеты.

В несколько минут всё перемешалось — дым, вспышки, звон бьющегося стекла, отчаянные крики.

В памяти навсегда осталась высокая фигура красноармейца. Он стоял на перроне, широко расставив ноги в серых обмотках, и деловито целился из трехлинейки в черный крест на желтом крыле самолета. Вокруг плясали фонтанчики пыли, поднимаемые пулями, падали острые осколки, а он стоял, словно это его не касалось.

И странное дело: я перестал бояться. Напрасно мать с силой пригибала меня к земле — я упрямо поворачивал голову к красноармейцу…

А потом была длинная дорога эвакуации. Тревожные дни, бессонные ночи, бомбежки, пустые овечьи кошары.

Детство мое было «военным». Иначе, собственно, его и не назовешь…

Где-то на железной дороге, у полустанка, из нашего товарняка, светившегося дырами от пуль, вдруг высыпали на землю все пассажиры, даже старые и увечные. На соседних путях стоял разбомбленный состав. Он вез детей. И вот теперь этот поезд был уничтожен.

Словно сорванные шляпки белых грибов, валялись на развороченной земле панамы.

Наш товарняк продолжал ползти на восток, а люди, сняв головные уборы, опустив головы и стиснув зубы, молча шли рядом, отдавая дань скорби тому, что осталось от детского эшелона.

В память врезалась рыжая воронка и на ее дне — голубые сандалии…

Та бомба разнесла, разметала мой смех, сожгла мое утро, опалила день…

И снова бежал товарняк, снова охотились за ним черные кресты и бомбы пытались вырвать из-под него землю.

Оккупанты настигли беженцев на Северном Кавказе, в казачьей станице.

Нас — молдаван, русских, украинцев — погнали по этапу, на прежние места жительства.

Село Богдановка, Южный Буг, концлагерь…

Вот что рассказывает об этом уцелевший от расправы мой земляк Климов Борис Филиппович: «Жизнь лагерников была ужасна, в свинарнике, где раньше помещалось около 200 свиней, находилось свыше 2000 человек, вместо подстилки для свиней осталась только прелая солома, на которой лежали люди, в том числе старики и дети. Значительная часть людей находилась под открытым небом. Арестованные полностью были лишены пищи, воды и утоляли жажду снегом».

Такое это было место. На восточной окраине совхоза «Богдановка» землю рассекал глубокий овраг. Этот разлом вел к Бугу. Заключенным приказали возвести земляную плотину, чтобы задержать потоки крови, струившиеся по склонам оврага в реку.

Жертвы карателей падали с обрыва в огромный костер, сложенный из дров, камыша и соломы. Детей бросали в огонь живыми. «Рабочие бригады», составленные из тех, кого ждала смерть, стоя в лужах крови, складывали тела расстрелянных штабелями на костер.

Прошла война, а я, мальчишкой видевший рождение и смерть, долго не мог привыкнуть к мирной жизни. Громкий смех казался мне издевательским; гремел весенний гром, а глаза искали укрытие; пролетал, звеня, шмель, а голова сама уходила в плечи; солнце по утрам слепило вспышкой взрыва; вой ветра за окном звучал плачем женщины, получившей похоронку. А после слов диктора радио «Говорит Москва» я, обмирая, еще не один день ждал сообщения Совинформбюро…

Уже целое поколение вступило в жизнь после окончания Великой Отечественной, а о ней не перестают думать, писать, переживать ее боль. Слишком велика была мера народного страдания!

Награды Родины все еще находят героев, встречаются в лесу у костров бывшие партизаны, ведут поиск погибших и пропавших без вести красные следопыты. В Молдавии это движение развито, и далеко за ее пределами известна Валя Савельева, вернувшая нам свыше девятисот имен павших героев.

Спасти имя! Это ли не подвиг?..

За свой подвиг Валя Савельева была награждена медалью.

Пули, выпущенные оккупантами в сорок первом, все еще таятся в нашей жизни — под корой дерева в лесу, под сердцем старых бойцов. И приходит минута — пули оживают, чтобы оборвать чей-то день.

Люди ищут прошлое. Одни — танк на дне Днестра, чтобы спасти память о погибших, другие — обличающие в преступлениях документы. Тянется веревочка от тех далеких дней, и новые узелки распутывают люди. И не уходят от справедливого возмездия предатели Родины. Помню, как уже в наше время судили одного предателя, выдавшего членов подпольной комсомольской организации города Кагу́ла…

Пролетают годы, а люди все еще находят у земли под сердцем раны прошедшей войны.

А теперь, дорогой читатель, переверни страницу. Тебя ждут герои книги, события которой мне не пришлось выдумывать.

Константин Шишкан

В дверях комнаты, опершись о косяк, стоял плотный человек с бородкой клинышком. Он только что умылся, вытирал руки полотенцем и медленным взглядом, как бы со стороны, осматривал свое жилище.

Небольшая комната с давно немытым окном была неубрана. Подрамники, холсты, картон валялись на полу. Белая труба ватмана тянулась к потолку. В углу по серебряному батуту паутины деловито расхаживал паук.

Посреди комнаты стоял мольберт. С него бежали на пол широкие складки синего халата. Свежие пятна масляной краски влажно блестели на рукаве.

Мужчина потянул носом. Пахло плесенью и краплаком. У окна на низеньком столике лежали остатки еды — крошки хлеба, брынза и лук.

Мужчина горько усмехнулся и продолжил осмотр.

Подле топчана на стуле дымилась пепельница, над топчаном висела картина в багетовой раме. Какой-то пейзаж — три дерева, кусты, полоска реки. Вокруг картины — рисунки, наброски, этюды.

Сухой желтый лист каштана лежал на телевизоре.

В голубом окне трое вели беседу: девушка-диктор, пожилой смуглый мужчина и медноволосая женщина лет пятидесяти.

«Пожалуйста, Анна Владимировна», — диктор повернулась в сторону женщины.

Человек с бородкой вытер, наконец, руки, оторвал взгляд от телевизора и повесил полотенце на гвоздь у двери.

«Эти барельефы, — сказала Анна Владимировна, — задуманы мною как символ мужества. Каждое из лиц я лепила, вспоминая товарищей по отряду.

Здесь, конечно, нет конкретных черт определенных героев. Мне хотелось, чтобы они «читались» как обобщенный образ партизан.

На памятнике будут высечены имена павших. Не все, к сожалению, установлены, но мы продолжаем поиски…»

Мужчина повернул голову в сторону телевизора.

«Ну вот, пожалуй, и все, — продолжала Анна Владимировна. — Сейчас эти барельефы почти готовы. Я выезжаю в село Виоре́ны. Надеюсь, через несколько дней, в конце августа, состоится открытие памятника».

Мужчина наклонил голову, прислушался.

«Дорогие телезрители, — сказала диктор, — в нашей передаче «Художник и время» мы познакомили вас с новой интересной работой архитектора Семена Ра́ду и скульптора Анны Пече́рской.

Заканчивая передачу, хочу сообщить, что в коллекции архитектора есть любопытнейший экспонат. Прошу вас, Семен Никитич».

«Этюд, о котором идет речь, — сказал Раду, — мне прислал из села Виорены Федор Ильич Кайта́н, мой старый друг по партизанскому отряду. Ныне он пенсионер, заслуженный учитель республики. Прислал вот в этой черной шкатулке, — и он показал телезрителям плоскую металлическую шкатулку. — Этюд необычен тем, что написан маслом на жести. Художники не часто используют подобный материал. Но была война…»

Звук неожиданно пропал. На экране Раду что-то говорил, затем показывал этюд. На нем был изображен раскидистый клен.

Из динамика телевизора слышался сплошной треск. По экрану бежали белые вибрирующие полосы.

Мужчина подошел к телевизору, покрутил ручку настройки. Изображение замелькало и, наконец, установилось, но звука по-прежнему не было.

Раду продолжал о чем-то рассказывать. Человек с бородкой хватил кулаком по ящику телевизора. Тотчас же появился звук.

«…В истории партизанского движения Молдавии, — говорил Раду, — есть один пробел. До сих пор неизвестна причина гибели группы, действовавшей в этом районе».

Мужчина достал из кармана папиросы, закурил. Он с интересом слушал Раду. Но звук пропал, и он снова хватил кулаком по телевизору.

«…осле разгрома немецкого гарнизона, — сказал Раду, — в столе коменданта была найдена шкатулка с этюдом. На нем — немецкий штамп. Вот он… На этюде изображен клен с дуплом. Как стало известно, клен — партизанская явка. Но кому понадобилось его рисовать? Кто автор этюда? Это пока остается загадкой. Напишите нам, если что-нибудь знаете о событиях тех далеких лет. Мы надеемся, что тайна этюда…»

Звук на этот раз пропал окончательно. Напрасно мужчина стучал кулаком по телевизору, вертел все ручки — звук не возвращался. Изображение еще удерживалось, но не было слышно ни слова.

На экране Раду, передавая шкатулку Анне Владимировне, что-то еще говорил, но, дрогнув, исчезло изображение, и его заменил электронный занавес.

— Надо же! — сказал мужчина.

Он постоял с минуту у топчана, затем надел черный берет, выключил телевизор.

Взяв походный этюдник, неторопливо шагнул за порог.

По белой трубе ватмана спустился на стол паук. Дверь хлопнула, и он притаился среди крошек на столе.

Пыльной сухой дорогой устало брел путник. Лицо его было мокрым от пота. Узкая, клинышком, бородка лоснилась. В руке он держал походный этюдник.

Всякий раз, когда на дороге появлялась машина, он, волоча ногу, сворачивал на обочину.

Из-за холма неожиданно вынырнул грузовик. Человек, не успев сойти с дороги, остановился. Грузовик резко затормозил. В кабине, рядом с шофером, сидела уже знакомая нам Анна Владимировна. В кузове на больших, грубо сколоченных ящиках устроился мальчик лет тринадцати. В углу удобно разлегся лохматый пес Каквас.

— Садись, подвезу, — шофер распахнул перед путником дверцу. — Как говорят, пока ходишь, надо ездить.

Но человек, покачав головой, молча двинулся в путь.

Пес в кузове заворчал.

— Да стой же ты! — Шофер выскочил из кабины. — Ногу подвернул?

— A-а, — махнул рукой путник. — Ерунда. Не стоит беспокойства…

— Какое беспокойство? Хотел помочь.

— Спасибо, не надо.

— Как знаешь, — сказал шофер. — Бывай.

Навстречу им мчалась колхозная «Нива».

— Привет, Андрие́ш! — крикнул водитель встречной машины.

Андриеш помахал рукой, еще раз поглядел вслед путнику, хлопнул дверцей. «Странный народ — художники!» И включил скорость.

Человек, сделав несколько шагов, свернул в посадку.

— Устали? — Андриеш всмотрелся в лицо соседки. — Потерпите немножко. Вот проедем Мере́ны, потом Флоре́ны, затем Петре́ны, и считайте — на месте. А село вас ждет. Шутка ли — памятник везете! Да и передача по телевизору шуму наделала. Шкатулка, этюды… Народ любит тайны.

Некоторое время ехали молча.

— А может, и нет тайны? — продолжал рассуждать Андриеш. — Намалевал кто-то клен. Про явку, понятное дело, слыхом не слыхал. А комендант возьми да отними у него картинку. И — в шкатулку, под замок. Чтобы супружнице, значит, — в посылочке на рождество… Сувенир с Восточного фронта! Вот вам и тайна черной шкатулки.

Печерская слабо улыбнулась, закрыла глаза.

Андриеш обиженно засопел, и они надолго замолчали.

— Фу, Каквас, фу, — сказал мальчик.

Звали его Димкой. Был он мускулистым, загорелым, нетерпеливым.

Пес послушно завилял хвостом и предложил ему лапу.

Грузовик прибавил скорость. Побежали с холмов виноградники, зашагали, переступая через курганы, высокие телеграфные столбы.

Вскоре пошли колхозные бахчи. Димка жадно ловил ртом свежий ветер.

— Ух ты! Вот бы сейчас арбузика!

Каквас радостно забил хвостом и снова предложил Димке лапу…

Наконец показались вдали веселые домики села Виорены. Дорога лежала вдоль берега Днестра. Ветер запутался в камышах и сердито раскачивал их, пытаясь найти дорогу.

Но вот камыши расступились. К берегу причалила лодка, груженная арбузами в зеленых тельняшках. На носу с шестом в руке стоял рыжеволосый парнишка. Лицо его было густо засижено веснушками, а левый глаз лихо перевязан черным платком. Над лодкой развевался черный флажок, воткнутый прямо в арбуз.