Читаем Спартак онлайн бесплатно

Античная эпоха выдвинула целую плеяду выдающихся личностей, имена которых и по сей день мы произносим с трепетом и восхищением. Солон, Перикл, Александр Великий, Пирр, Ганнибал, Цезарь, Цицерон, Спартак…

Но можно ли поставить в один ряд с выдающимися государственными деятелями и полководцами пусть выдающегося, но вождя восставших рабов? И если уж мы упомянули вождя восставших рабов, то почему опять же Спартак, а не Эвн или Сальвий — вожди первого (138–132 гг. до н. э.) и второго (104–101 гг. до н. э.) восстания рабов в Сицилии, по своим масштабам едва ли уступающим восстанию Спартака? Попробуем ответить на поставленные вопросы.

Эпоха, в которую возникло спартаковское восстание, благодаря исследованиям С. Л. Утченко, Е. М. Штаерман, В. И. Кузищина, достаточно изучена отечественной историографией [1]. Не вдаваясь в подробности развития римского рабовладельческого латифундистского хозяйства, выделим главное: многочисленные войны, которые вела Римская республика во II–I вв. до н. э., привели к невиданному доселе притоку рабов на Апеннинский полуостров. Эксплуатация рабов, этих, по выражению Варрона, «говорящих орудий» («instrumentum vocale»), приобрела столь циничные и бесстыдные формы, что социальный взрыв был вполне предсказуем, ибо никогда еще человеческая личность не ценилась так низко. И в 74 г. до н. э. этот взрыв не заставил себя ждать.

Изучение спартаковского восстания, как и личности его вождя, может оказаться плодотворным, ибо мы располагаем относительно полной источниковой базой. Это событие нашло свое отражение в трудах Плутарха, Аппиана, Саллюстия, Ливия, Орозия, Флора, Евтропия, Фронтина, Веллея Патеркула и др. (См. Plut. Crass. VIII–XI; Арр. Bel.civ. I, 116–120; Sallust. Hist. Ill, fr. 90-106; IV, 20–41; Liv. epit. 95–97; Oros. V 24, 1–8; Flor. II 8, 1–4; Eutrop. VI, 7; Front. I 5, 20; I 5, 21; I 5, 22; I 7, 6; II 5, 34; Veil. Pat. II 30, 5).

В упомянутом перечне авторов Плутарх занимает особое место. С полным основанием можно согласиться с мнением С. И. Протасовой, что характеристика Спартака у Плутарха существенно отличается от всего того, что говорится о нем в других дошедших до нас источниках [2]. Больше того, довольно обширный пассаж о Спартаке в биографии Красса убеждает нас в том, что, будь Спартак не вождем рабов, а государственным деятелем или полководцем, его биография нашла бы достойное место среди персонажей «Сравнительных жизнеописаний» Плутарха. Примечательно то, что автор, говоря о трех предводителях восстания гладиаторов, упоминает по имени одного Спартака, не называя двух других и в дальнейшем изложении. Этот пропуск нельзя объяснить простым сокращением рассказа Плутархом, ибо его рассказ в остальном подробнее, чем у Аппиана, хотя последний упоминает и Крикса, и Эномая.

Это человек, отличающийся не только отвагой и физической силой, но светлым умом и мягкостью характера, а также «близостью к эллинской культуре». В самом начале книги Валентина Лескова дается обширный монолог Спартака, где гладиатор дает исчерпывающие сведения по истории, географии, культуре, религии, хозяйству своей родной Фракии (см. с. 16–44). Теперь для непосвященного читателя становится ясно, что этот, по словам Плутарха, «близкий к эллинской культуре» человек вполне мог обладать такими энциклопедическими знаниями.

Плутарх для нас интересен в первую очередь тем, что его интересует не все восстание в целом, не его классовая сущность, а сам Спартак как личность: он не обычный раб-варвар, а случайно обращенный в гладиатора свободный человек, не имевший намерения сломить римскую мощь как таковую, а желавший лишь уйти со своими сторонниками на свободу.

В противоположность характеристике Плутарха Аппиан описывает не идеально-гуманного и благородного героя, а борца, с ясным знанием положения вещей, сильного, смелого и последовательного в своих действиях. Именно он убеждал своих сторонников, что лучше рисковать своей жизнью в борьбе за свободу, чем на потеху зрителям в театре (Арр. Bel. civ. I, 116, 539).

Он инициатор и вдохновитель восстания, умелый, прекрасный организатор. Это не атаман разбойничьей шайки, а планомерно и рационально действующий предводитель восставших.

Мягкость характера и великодушие Спартака отмечал и Саллюстий (Sallust. Hist. Ill, 98), о его благородстве говорит Диодор (XXXIX, 21).

Таким образом, уже этот ретроспективный взгляд на античную традицию о Спартаке позволяет нам четко зафиксировать элементы идеализации вождя восставших уже в древности.

Приоритет в изучении рабских восстаний, в том числе восстания Спартака, без всякого сомнения, принадлежит ныне отечественной историографии. Данная тема нашла лишь поверхностное отражение во взглядах западных исследователей. Достаточно отметить, что Анри Валлон, автор капитальной монографии по истории рабства, из 660 страниц текста лишь 4,5 посвящает восстанию Спартака! [3]

Восстание рабов под предводительством Спартака, его беззаветная борьба за свободу, как нельзя более созвучные революционной эпохе, начало которой положила Октябрьская революция, нашли живой отклик в литературе первых послеоктябрьских лет [4]. И хотя древнеримское общество еще рассматривалось как капиталистическое (Р. Ю. Виппер) и как «спекулятивно ростовщическое с элементами капитализма» (В. С. Сергеев), в целом отмечалось огромное значение рабства и классовой борьбы в античном мире.

Однако в 30-е годы широкое распространение получил сталинский тезис о революции рабов, якобы опрокинувшей рабовладельческий способ производства. Эта концепция привела к тому, что в изучении классовых и социальных движений древности допускались определенные натяжки и некоторые отклонения в толковании источников, преувеличивалась роль классовой борьбы рабов в исторических судьбах древнего Рима, преувеличивалась революционная сознательность и активность рабов, ведущих за собой крестьянство, которое в свою очередь представлялось как второстепенное и соподчиненное восстанию рабов.

Однако историческая действительность отнюдь не соответствовала этому тезису, ибо восстания рабов II–I вв. до н. э. не сыграли существенной роли в крушении Римской империи. И тогда в ход была пущена искусственно созданная теория «двух этапов революции рабов», окончившаяся падением Римской империи в V в. и сменой рабства феодализмом. Соответственно этому восстания рабов II–I вв. до н. э. рассматривались как «первый этап революции рабов», высшей точкой которого и считалось восстание Спартака [5].

Важнейшим этапом в изучении восстания Спартака, без всякого сомнения, явились исследования А. В. Мишулина [6], который привлек, частично перевел на русский язык и систематизировал все сведения античных авторов о восстании и самом Спартаке. С одной стороны, показав восстание Спартака как крупнейшее событие в истории классовой борьбы в древнем Риме, с другой А. В. Мишулин явно преувеличил роль свободной бедноты, оценивая восстание рабов как «рабско-бедняцкую революцию». Отсутствие прочного союза между восставшими рабами с «аграрной революцией» крестьянства и привело в конечном итоге к поражению революции [7]. Одним из первых в исторической науке А. В. Мишулин поставил вопрос о наличии и причинах расхождений в стане восставших. По его мнению, суть разногласий заключалась в том, что «революционный и организованный класс-гегемон» во главе со Спартаком ставил задачу полного освобождения рабов и ликвидации рабовладельческой собственности вообще. Крестьяне же, возглавляемые Криксом, Ганником и Эномаем, в целях захвата и перераспределения земель стремились овладеть Римом и всей Италией. Таким образом, по мнению А. В. Мишулина, в основе разногласий восставших лежало развитие классовых интересов [8].

Тема разногласий в армии Спартака с того времени стала дискуссионной в исторической науке. К мнению А. В. Мишулина присоединились В. С. Сергеев и отчасти Н. А. Машкин, считавший, что в разногласиях рабов наряду с разнородностью социального состава имела известное значение и племенная рознь [9]. Однако против национальной розни, как основной причины разногласий в армии Спартака, выступил С. Л. Утченко [10].

В то же время ряд советских историков высказали предположение, что не следует преувеличивать разногласия среди восставших, тем более разногласия на почве социальных противоречий. Еще в 30-х годах С. А. Жебелев и С. И. Ковалев считали причиной разногласий в армии Спартака не социальную неоднородность, а отсутствие прочной дисциплины вследствие общей стихийности восставших и решимость галло-германцев идти на Рим [11]. К этому мнению присоединился С. Н. Бенклиев, который считал, что возможность возникновения разногласий была обусловлена прежде всего самими характером восстания рабов, его стихийностью и крайне слабой организованностью [12]. По мнению А. А. Мотус, разногласия в армии Спартака не могут быть сведены ни к племенной вражде, ни к социальному составу восставших. Это были разногласия внутри самой массы рабов по вопросам стратегии и тактики самого движения [13].

В. Ф. Миловидов, в целом присоединяясь к мнению А. А. Мотус, при этом добавляет, что группировавшиеся вокруг Крикса галло-германцы, представители кимвров, тевтонов, тигурнов, амброгов, родившихся и выросших в неволе, успели забыть свою этническую территорию и стремились остаться в Италии [14]. От этой позиции почти ничем не отличается позиция П. О. Карышковского [15].

Интересную точку зрения, получившую дальнейшее развитие в ряде последующих изданий, высказал В. Н. Дьяков. Критически восприняв рассказ Плутарха, он пришел к выводу, что разногласия в армии Спартака не имели большого значения, так как и Спартак, и Крикс шли к одной цели — разгрому Рима [16].

Данная точка зрения получила свою поддержку в работе французского историка Ж.-П. Бриссона, автора одной из самых серьезных и солидных монографий о восстании Спартака в западной историографии. По его мнению, «ничто не позволяет выдвигать на первое место какие бы то ни было различия, противопоставляющие Спартака и Крикса» [17]. Автор выступает против версии о расколе армии на две части в связи с разными планами. «Глубокие расхождения плохо согласуются с проявлением дружеских чувств, его верности памяти товарища, похоронными церемониями в его честь», — пишет автор [18]. Но самая главная, на наш взгляд, мысль автора заключается в том, что разделение армии на две части определялось не разногласиями вождей, а стратегическими соображениями.

Трудно сказать, была ли известна В. Лескову точка зрения французского исследователя, но именно она — и, как нам кажется, вполне оправданно — взята им на вооружение. «После многократных обсуждений Спартак и его товарищи выработали общий план дальнейших действий. Было решено разделить армию на две части. На юге, поскольку он в основном был очищен от неприятельских войск, оставить Крикса с 30 тысячами, поручив ему удерживать хлебные районы… В то же время сам Спартак с большей частью армии — 40 тыс. человек — через неприятельскую территорию по восточному побережью… начнет рейд на север» (с. 278). Так просто и точно В. Лесков решает проблему, которую в течение нескольких десятилетий пытались решить отечественные историки.

Завершая краткий историографический обзор спартаковского восстания, нельзя не обратить внимание на тот интерес, который стала проявлять к этой теме западная — в особенности итальянская — историография. В исследованиях А. Гуарино, Р. Орена, Д. Стампаккьи рассматриваются историографические проблемы восстания Спартака, анализируются источниковедческие вопросы восстания, рассматриваются «мифы» о Спартаке и делаются попытки его «демифологизации» [19].

И, наконец, последней работой по данной тематике можно назвать научно-популярную работу немецкого писателя и публициста Г. Хёфлинга. Несмотря на обильное цитирование различных источников, в научном отношении эта работа не представляет особой ценности. Автор вновь повторяет уже давно отвергнутую гипотезу о разногласиях в стане Спартака на этнической почве: «…в расколе проявилось извечное противоборство между фракийцами и кельто-германскими племенами, ибо на стороне кельта Крикса выступали галлы и германцы, а умеренный план Спартака поддерживали фракийцы, луканцы и другие народности», — пишет Г. Хёфлинг [20].

Подводя итоги, необходимо заметить, что при такой изученности спартаковского восстания появление любой другой новой работы по данной теме — пусть даже научно-популярной — должно в такой же мере нести какие-то новые идеи и новые подходы.

Эту задачу в определенной мере решает книга В. Лескова. То, что произведение не научное, а научно-популярное, создавало автору определенные трудности. С одной стороны, ему не нужно было углубляться в чисто научные проблемы, с другой — сделать книгу максимально познавательной и интересной для читателя, при этом не отступая от исторической правды. И в этом, как нам кажется, автор преуспел.

К несомненным достоинствам книги В. Лескова можно отнести то, что автор добросовестно изучил (и зачастую цитирует) практически все античные источники, так или иначе упоминающие восстание Спартака. Мы находим ссылки на Плутарха (см., например, с. 427), на Аппиана (с. 380), на Диодора (с. 221), на Флора (с. 374), на Цицерона (с. 382–383), на Евтропия (с. 358), на Орозия (с. 196) и даже на Дионисия Галикарнасского (с. 192). Особое восхищение, на наш взгляд, вызывает то, что автор цитирует такого малоизвестного не только для обычного читателя, но для историка автора, как Синезий из Кирены, греческого философа вт. пол. IV — нач. V веков (с. 228–229).