Читаем Сожги! онлайн бесплатно
Annotation
Кое-что о драконоборчестве, безответственности и волшебстве.
Глава 1
Сожги!
Глава 1
С Л. у нас отделы у нас разные. Кроме офиса, пересекались только в баре у Томмазо. Знаете, как это бывает? Большая компания, собранная двумя-тремя самыми компанейскими парнями, дополненная комплект коллегами или кем-нибудь подцепленным прямо в заведении. Никто ни с кем не знаком, но всем весело. Иногда весело, но это максимум. Другое дело Питер. С ним я в одном кабинете работаю. На перекуры ходим. Я не курю, нет, но Питер такой человек, что самые интересные вещи ему в голову приходят, если во рту сигарета. Стоит, дымит, говорит сквозь сжатые губы, так что порой ни черта не разберешь, но мысли красивые, дельные. Жаль, что парень пропал. Очень жаль.
Вообще-то все началось с сущей глупости. Л. заболела чем-то. То ли гоблины опять тоннельный хрип притащили и по всему офису разнесли, то ли сезонное что-то. Вроде, никто не болел, но Л. умудрилась. В самый неподходящий момент. Тогда большой проект сдавали.
Архитектура как таковая и архитектура человеческих отношений очень похожи. Копаем котлован, готовим фундамент, бетон привозим, мешаем, ставим арматуру. Кто-то гибнет уже на этом этапе. Недавно гоблина по неосторожности с головой залили. Пришлось семье кругленькую сумму отстегнуть. А нигготианские жрецы сказали, что это к добру. Жертва в фундаменте все здание держит.
Все, как в любви, говорю же.
Тот многоквартирник сдали без жертв, зато обнаружили недостачу. Кто-то утащил материалов на двадцать золотых краммов, а то и больше, и два отдела заставили проверять. Л. — от снабженцев, а Питера — от безопасников. За день до отчета Л. позвонила в офис. Не знаю, как они там с Питером что сводили, но ничем толковым это не кончилось. А дальше вы и сами можете догадаться.
— А приезжай ко мне. Посидим. Обмозгуем.
— Конечно, приеду.
Вежливость коллег в неудобной ситуации. По шапке получать не хотелось ни ей, ни ему, а главное — не хотелось этого главам их отделов.
Зачем вы опять спрашиваете?
Ничего я не додумал. В конце концов, вы тут все знаете, чем я в конторе занимаюсь. Да и вообще.
А если будете перебивать, не буду даже начинать эту повесть...
Или, все-таки, стоит?
На всем этаже звонка не было только у Л. Так она объяснила. Бульвар Павших Драконоборцев, дом двадцать шесть под литерой «А», этаж третий (лучше на лифте, потолки высокие), квартира та, что без лампочки и звонка. На стук в дверь Л. откликнулась сразу.
— Иду, иду!
Дверь была паскудно-тонкая, шарканье тапочек слышалось из-за нее так же отчетливо, как если бы ее не было вовсе. Дома строили давно, в голодные годы, чтобы расселить новоиспеченных горожан, хлынувших в Кранкенбург из обнищавших деревень и поселков. Тогда было не до личной жизни. Теперь же многие поменяли двери, чтобы не смущать соседей. Но только не Л.
Она встретила Питера в запахнутом халате, штанах, шерстяных носках и тех самых тапочках на толстой подошве, шуршавших по каменным квадратикам пола.
— Только не разувайся, холодно.
Питер повесил пальто на кривой гвоздь, побрызгал на руки кипяточной водой из древнего, плевавшегося и кашлявшего крана, оставил на кухонном столе купленную по дороге коробку шоколадных конфет, прошел в комнату — и замер.
Драконий череп занимал глухую стену целиком. В каждой из пустых глазниц уместился бы ребенок-десятилетка, свернись он клубочком. От самого кончика заостренного рыла тянулся нарост, похожий на огромную костяную пилу. Клыки висели рядом. Их аккуратно вытащили из пасти и распределили по стене в виде узора-оберега.
— Сюда попал Аднан, — сказала Л.
Ее палец обвел отверстие под левой глазницей.
— Он снайпером служит. Раньше тут еще винтовка висела.
Питер кивнул.
— Где твой муж теперь?
— Уехал. Драконов не становится меньше.
— Уверен, что все будет хорошо.
— Два года назад уехал.
— И ни весточки?
— Раз в полгода смена. Драконоборцы возвращаются, говорят, знаем такого, жив, здоров. А ты сидишь и думаешь, сколько всего могло произойти с того момента, когда они последний раз Аднана видели...
Л. осеклась, как будто наговорила лишнего. Питер стоял, не зная, куда деть руки. Но молчание нарушил именно он. Единственно верным вопросом.
— Не сложно было череп заносить?
— Еле в дверь влез, — улыбнулась Л., и Питер вдруг осознал, что трудности подъема на третий этаж драконьего черепа занимают его куда больше, чем пропавшие цемент с паркетом.
Спартанская обстановка в квартире Л. объяснялась не отсутствием денег. Драконоборцы получали солидное жалование — а как иначе! — вдов и детей не оставляли без поддержки. Дело было в том, что без мужа Л. обходилась минимальными удобствами, а к поломавшемуся крану и другим мелочам, легко исправляемым мужскими руками, привыкла. Стол, за который она усадила Питера, служил и обеденным, и рабочим, и (два года назад) местом страстных прощальных соитий. С каждым ударом по клавишам печатной машинки он содрогался и поскрипывал.
Пустели папка за папкой, количество листов в отчете увеличивалось, но цифры в накладных и расходных документах упорно не желали сходиться, и Л. предложила сначала травяной чай, затем настоящий, бодрящий, из высушенного черепашьего листа, и, наконец, брауни-джин. Питер не стал отказываться.
Ошибку обнаружили сразу после второго стаканчика. Она закралась в один из промежуточных отчетов Л.
— Вообще-то мне не так просто с цифрами справляться, — оправдывалась она. — Когда Аднан был тут, вообще запрещал работать. Кюхен-кирхе-киндер, у него такое представление было. Хотя киндер... сам понимаешь.
Питер кивнул. Драконью кровь может погасить только драконья кровь. Ящеры, такие как Аднан, не производят потомства с людьми.
— Не думали об усыновлении?
— Могли бы подумать, но женаты мы всего четыре года, два из которых Аднан сражается с драконами.
Л. подумала, покрутила опустевший стакан.
— Может, еще?
В бутылке оставалось глотка на два каждому, так что отказываться было глупо.
Потом как-то так случилось, что мы собрались у Томмазо компанией без лишних людей. Питер сел рядом с Л., и болтали они, в основном, друг с другом, лишь изредка отвечая смехом на шутки, не понятные посторонним, редко приедающиеся и возбуждающие то самое желание продолжать пить, веселиться и тянуть руки, полусерьезно приглашая нравящихся женщин на медленные танцы. Бармен-брауни ходил вдоль стойки, состригал с маленьких энтов листочки и цветы, смешивал их с джином, добавлял разноцветные ликеры и запускал полные стаканы по блестящему отполированному дереву. Пойманные стаканы тут же поднимались и сталкивались друг с другом. Нерасторопные посетители раскошеливались за разбитую посуду и ждали новых коктейлей — либо слишком трезвые, либо слишком пьяные, чтобы относиться к собственной неуклюжести без юмора. За пультом бесновался диджей, на его фиолетовой в свете дерганых лампочек футболке плясали два рогатых демона, вытащенных из Инферно в проекцию. Когда бит учащался, то один, то другой демон совершал неловкое движение, падал с футболки и долго взбирался назад, цепляясь двухмерными когтями за ткань.
Звучало, естественно, то, что нравится мне.
Но Л. тоже нравилось. Она улыбалась, склоняла голову на бок, так, что пряди черных (фиолетовых благодаря освещению) волос касались плеча Питера, щекотали его шею. Пили они что-то пенное и слоистое, заточенное в высокий бокал для игристого. Один коктейль на двоих. По напиткам легко определить симпатию.
Бывает такое, что мужчина спрашивает: «Что пьешь?», заказывает выбранный женщиной напиток, а себе — дежурный виски со льдом или, скажем, крепленое вино с яблоками на закуску. Так обычно поступают либо очень уверенные в себе, либо отстраненные, безразличные ко всему, что не касается их личных удовольствий, мужчины. Бывает и наоборот во всех смыслах: женщина слишком хорошо знает, что нравится ей и нравится спутнику, и общается с барменом сама, но такие пары обречены на быстрый распад или долгую семейную матриархальную жизнь. Есть еще несколько вариантов, но все они уже не настолько примечательны. Питер и Л. выбрали самый коварный: крепкий коктейль на двоих. Такие заказы делают свежевлюбленные: не просто тот же самый коктейль, но один на двоих — уникальный, вещь в себе, постоянный, как нравственные принципы консерватора, тот самый заветный напиток, который разгоняет кровь в одном темпе, одинаково пьянит и учащает сердцебиение; и две трубочки, погруженные в бокал, становятся первым по-настоящему интимным соприкосновением.
Медляк танцевали, обнявшись и слившись в одно неоновое пятно. А я пил «зомби» и слушал шутки, и шутил сам, но не мог оторвать глаз от танцпола.
А в пустошах, выжженных ядом и пламенем, лежал в обнимку с винтовкой Аднан, и никому не было до него дела. В этот момент. Над дымными ямами поднимались серые язычки, застилали обзор. Вдали шипели и шелестели чешуей, сотканной из драгоценных камней, драконы.
Скрэтч. Новый трэк. Медляк закончился.
Когда все разошлись, небо над Кранкенбургом уже посветлело. Рекламные строчки над крышами зданий практически слились с молочно-белым фоном, и на время город стал древнее, солиднее и чище.
Питер и Л. стояли на смотровой площадке, возведенной над старым городом, в окружении щелкающих фотоаппаратами туристов. Большая часть туристов, суетливых, похожих на разбуженных весной сусликов, снимала целующуюся пару на фоне хищных зубцов крепостной стены, стилетоподобных церковных шпилей, кусачих крыш с языками печных труб.
Мы курили. Питер курил.
— Мы же друзья.
— Допустим.
— Ты же волшебник.
Я вздохнул, уже понимая, к чему клонит Питер. Влюбленным свойственно верить в волшебство, поскольку то, что происходит у них внутри, само по себе разновидность чар, как бы пошло это ни звучало, и искать совета о том, что либо происходит впервые, либо вернулось спустя долгое время. У Питера был второй вариант. Супруга. Трое пацанов. И — здравствуйте! — то ли кризис среднего возраста, то ли оно, то самое непостижимое и единственно верное чувство.
— Допустим, — повторил я.
— И все знаешь и можешь.
— В конце концов, это моя история.
— Расскажи про Аднана.
— Что ты хочешь узнать?
Интересно ли было Питеру, что у соперника голубоватая чешуя, а глаза горят, как два янтаря, выловленных на берегу далекого моря, которое когда-то принадлежало Кранкенбургу, а теперь отвоевано варварами в серых шкурах? Что он старался не терять контроля в постели с Л., чтобы острые, как десять жертвенных нигготианских ножей, когти не вонзались в плоть жены, не уродовали ее кожу? Что его винтовку изготовили под заказ в гномской корпорации, чье название записывается магмовыми рунами, которые способны сжечь монитор читателя (по этой причине я не привожу его)?
— Он жив?
— Он жив, Питер.
— И с ним ничего не случится?
— Знаешь. — Я отвернулся, потому что Питер от волнения выпустил струю дыма прямо в мое лицо, покраснел и замахал руками. — Там, откуда я пришел, есть одна пословица: человек предполагает, а бог располагает. Всякое случается.
— Какой бог? Ниггот или Крылатый Посланец? Или один из Неназываемого пантеона?
— Другой бог. Ты его не знаешь. Но считай, что тот, в которого веришь лично ты.
Питер задумался.
— Но ведь единственный настоящий бог здесь...
Но я уже ушел. Работа волшебника-безопасника заключается в том, чтобы с развитием событий ничего не произошло. Питер еще не разрывался и не страдал по-настоящему, поэтому его текущие просьбы вышли бы слишком мелкими, жалостно-никчемными, вопиюще скучными. Поэтому он поплелся вслед за мной, сел за обитый красным сукном стол, придвинул пишущую машинку и начал набивать отчет о том, почему гоблины все чаще обращаются в религию Крылатого Пророка и сбрасываются со смотровой площадки, надеясь на воскресение в День Великой Высоты.
Плевать ему было на гоблинов, убейся хоть каждый из них.
Переспали Питер и Л. на пятое или шестое свидание — невиданно целомудренный срок в наше развращенное время. Не берусь судить, что творилось в душе у жены Питера, тихой, ослабленной частыми родами, набожной (нигготианство) и довольно некрасивой женщины, но она совершенно точно заметила перемены в поведении мужа и поняла их причину. Вполне возможно, ей было все равно, потому что в тот день, когда все свершилось, супруга накормила поздно вернувшегося Питера безвкусным овощным рагу, посмотрела, сидя в кресле с вязанием, как он играет с младшенькими в железнодорожников, а вечером безо всяких возражений приняла его извиняющиеся ласки.
В это время Питер представлял Л., ее по-простому милое лицо, растрепавшуюся прическу, хрупкость плеч, красноту возбуждения, пятнавшую щеки, шею и маленькую грудь, — и потаенное, обнажившееся за два долгих года лишь для него: черные волосы внизу живота, аппендицитный шрам, слезы то ли счастья, то ли стыда.
Удивительно, но достойных тем для беседы у Л. и Питера так и не появилось. Их влечение переросло в нечто более глубокое, заставившее те самые неопределенно-интимные слезы выступить на глазах Л., безо всяких причин, о которых обычно пишут в модных журналах с полуголыми моделями — от людей до кентавресс — на обложках: широкого кругозора, интеллекта, самоуверенности, граничащей с наглостью, у мужчин или загадочности, умения удивить или той самой «опытности», которая должна восхищать и отвращать одновременно, у женщин. К сильнейшему в жизни чувству привели банальности: бытовуха, тоска, усталость от неопределенности, встретившаяся с опостылевшей семейной жизнью, и самое простое желание нравиться хоть кому-то. Питер не был красив или даже симпатичен, Л. отличалась неброской привлекательностью, в принципе свойственной коренным жительницам Кранкенбурга. «Сплошная серость», — сказал бы режиссер или художник — и попал бы в точку. Но истории о серости так же ценны, как и те сюжеты, что мелькают на проворачиваемой мимо бельма кинопроектора пленке или расцветают масляными островами на просторах холстов.
Секс их также не отличался изобретательностью, но пикантности ему придавал укоризненный взгляд пустоглазого драконьего черепа. Если бы придавивший жену Питера груз домашних забот не привел к безразличию, в ее взгляде появились бы та же зловещая чернота.
Все самое важное было высказано чуть позже, когда любовники привыкли к нечастым встречам, когда Л. перестала накидывать на плечи халат, отправляясь на кухню за брауни-джином.
— У меня была мечта, — сказал Питер, глядя, как Л., голая, разливает алкоголь по бокалам. — Сделать что-то такое, чтобы в мою честь назвали остров. Или лес, или мыс, или гряду камней в северном океане, из тех, что по недоразумению называют архипелагами. Мальчишкой я не понимал, что это невозможно. Хорошо было старым морякам. Нашел — назвал. А теперь все, что могли открыть, открыли. Остался только второй путь.
— Что за второй путь?
Они чокнулись.
— Переименование. Но я не хочу, чтобы в мою честь переименовывали остров или мыс. Ты как будто отбираешь у истории небольшой кусочек, подменяешь то, что было ценно многим поколениям до тебя, своими мелочными амбициями.
И это была одна из тех мыслей, ради которых я терпел запах тлеющего табака.
