Читаем Современная девочка. Алюн онлайн бесплатно
МАЙЯ ФРОЛОВА
«СОВРЕМЕННАЯ ДЕВОЧКА»
«АЛЮН»
Отсканировано и обработано: https://vk.com/biblioteki_proshlogo
НЕ РАЗМЫТО ВРЕМЕНЕМ
Книга Майи Фроловой названа
Так, значит, речь пойдет о некоей девочке, которая в те, уже далекие от нас годы, ощущалась или смотрелась, как современная?
Вовсе нет.
Об оттенках слов и словосочетаний мы поговорим чуть позже. А сейчас без опасений и предвзятости откроем дверь в роман. И вот мы — в зеленом городе, где изгороди перевиты диким виноградом, а одна из улиц выводит прямо в лес. Заглянем в школу, познакомимся со старшеклассниками и учителями, чуть оглядимся, прежде чем начнут разворачиваться бурные события.
Я не люблю одинаковых домов, похоже обставленных комнат, не люблю пусть даже правильных, но лишенных индивидуальности людей. Роман Майи Фроловой — целое шествие, целый карнавал характеров. Не все они проявлены в действии (да это было бы и невозможно), некоторые так и остаются в масках (таковы, на мой взгляд, Таня и Алеша — не знаю, согласитесь ли вы со мной, когда прочтете книгу). Но все увидены и намечены писательницей, даже если бегло, то очень точно, так что вам, читателям, будет интересно самим додумать: а как поступит тот или иной персонаж?
Но здесь же вы найдете характеры, нарисованные щедро, крупными резкими штрихами. В этом смысле обратите внимание на Нику и ее бывшую подругу Клару. Одна — веселая, голосистая, с удобным качеством пропускать мимо себя все, что выше ее понимания. Такова Клара. Другая — Ника — прямая, резковатая, с мужественной походкой и недевчоночьей храбростью. Кто из этих двух вам больше понравится? С какой захочется дружить? Тут нет однозначного ответа, потому что не все ведь в человеческих отношениях решается разумом. Но вот по таким контрастным натурам можно выверять наклонности и поступки как свои, так и чужие. И вот еще что важно: люди в этой книге — не символы, — в них теплота и живость черт, они ошибаются, рядом с прекрасными поступками совершают ложные шаги (подумайте об этом, когда будете читать про Лёню Мартыненко, про Симу Бецкую, Володю Сопенко — это все довольно сложные образы).
...Образ... Я не хотела говорить так, потому что помню и не люблю этот термин еще со школьных лет. Все верно, есть в каждой книге характеры, образы. Но они в пересказе, в объяснении всегда беднее того, что думал, что чувствовал автор, когда писал о них, а если что-то в этих людях затронуло и нас, в нем будет уже много нашего, личного: мы часто ищем себя, свои мысли, чувства, подмечаем человеческие схожести — с другом ли, с врагом... То есть не только мы обогащаемся за счет прочитанного, но и этот самый «образ» становится богат нашим опытом, нашими ассоциациями, мы как бы переливаем в него свое.
Вот какой силой владеет вдумчивый читатель!
Но вернемся к роману. Попробуем найти, именем кого из девочек он назван?
Сочетание слов дает определенный оттенок.
«Современная девочка!» — скажет иная пожилая женщина и в интонацию вложит высокомерное осуждение: в наше, мол, время девочки были скромнее. В устах сверстника, пожалуй, наоборот: «современная девочка» — значит, не ханжа, не ломака.
А что имеет в виду писательница? Ведь она — само собой понятно — взрослый человек.
Нет, ее взгляд — не ханжеский, смелый, говорит со своими читателями она честно и открыто. Ей грустно, что Лене, едва перешедшей в девятый класс, приходится уехать из города, где все знают друг друга, — уехать для того, чтобы стать матерью. Тайно, без радости и гордости материнства, без надежды на семью: дело не только в том, что рано, — уж больно скверный ей парень попался, она даже имя его пытается забыть. По молодости, по глупости не сумела разобраться.
Писательница сочувствует Симе, которая, как и Лена, рано вырвалась в женскую жизнь, а мальчик, другой мальчик, которого она полюбила позже, узнав об этом, обдает ее презрением. А ведь Сима обрела уже новую прекрасную жизнь, оставила позади болото пустоты и цинизма, которое поначалу затянуло ее.
Но что же этот высокомерный мальчик по имени Володя Сопенко? Плох он или хорош? Прав или не прав? На чьей стороне автор?
Автор не обязан принимать чьей-либо стороны, он иной раз просто говорит: да, бывают такие характеры. Юношеская запальчивость тяготеет к разрушительству. Возможно, с годами этот максимализм и пройдет, уступит место мудрости. Но и мудрость у такого человека, как Володя, не все прощает: ведь он ищет в жизни чистоты, высокого.
Часто встречаются книги о школьной молодежи, где любовь по воле автора подменяется дружбой, где отношения похожи на те, какие бывают у первоклассников. Майя Фролова ни разу не опускается до лжи. А что о «современной девочке», то неизвестно, кого вы сочтете более современной — Лену Штукину с ее ранним материнством, а может, Нику — о ней я уже говорила, или маленькую Клару, которая не любит задумываться. К слову сказать, этот характер писательнице, вероятно, хорошо знаком, отмечен для нее зна́ком личного отношения — не зря похожий на Клару мальчик — Алюн — появляется в ее маленькой повести, включенной в эту же книгу. Легкий, но и легковесный, с открытой миру душой, но открытой для доброго и для скверного.
В произведениях Майи Фроловой нет вялости, очень привлекательны их искренность и правдивость, читаются они с интересом. Мне лично очень дорого, что жизнь молодых людей здесь тесно сплетена с природой, с искусством. Ребята — во всяком случае, многие из них — читающие, знающие музыку, любящие петь. Не все они хороши, эти ребята. Ведь наивно думать: прочитал человек хорошую книжку и улучшился. Послушал Моцарта или Баха — и стал прекрасен. Но незавершенный процесс сопереживания — в музыке, в живописи, в литературе, свое творческое участие в зазвучавшем в нас искусстве мы несем в себе, иногда и не осознавая этого. И подчас не догадываемся, что именно это сопереживание настроило нас на ту волну, которая много позже развернула нашу жизнь на сто восемьдесят градусов, дало ей иное, чем могло быть, направление, обогатило ее цветом, подарило ей свет. Поэтому, для того чтобы воспринимать (а не только творить) искусство, надо обладать смелостью выйти из обыденных рамок, нужна настойчивость и решимость. Вот так хороший спортсмен ставит планку выше своих возможностей, выше расчета.
В жизни героев романа все обострено: война кончилась, а звучат еще выстрелы бандеровцев; через город проходят траурные процессии: хоронят убитых украинскими националистами людей. Всё в ребячьей жизни серьезно, порой — опасно, а каждая победа — яркая радость.
Ворвитесь вместе с героями романа в деревню, подожженную бандеровцами; станьте на место Вити Хомякова, которого бандиты заставляют попросить соседей открыть дверь — заставляют для того, чтобы, оттолкнув его, кинуться в дом и перестрелять всю семью...
Пусть вас захватит роман, не оставит равнодушными. Пусть это будет чтение-соучастие, когда то на место одного, то на место другого вы будете ставить себя, своих близких, когда вас будет волновать вопрос: а как бы тут поступил я? А как — мой друг? Моя подруга?
Вот такого прочтения я желаю вам. А книге Майи Фроловой — такого читателя.
Глава первая. ДЕЛА ШКОЛЬНЫЕ
1
Малышня выла от восторга: по школьному коридору шествовало громогласное чудище. Старшеклассники тащили наспех намалеванный и надетый на швабры лозунг «Анархия — мать порядка». На плечах у Алика Рябова восседал Пиня — скелет из биологического кабинета, на его голове болталась кубанка с алым верхом, в зубах дымилась здоровенная самокрутка. Время от времени Пиня помахивал костлявой ручкой — и старшеклассники взревывали: «Гип-гип-ура!» К потолку летели кубанки, пыльные меловые тряпки, скомканная бумага, портфели, учебники. Звонок беспомощно барахтался в этом реве, сзади на толпу учеников наседали учителя, но пробиться сквозь пробку не могли. Пробка протискивалась по коридору, медленно освобождая классные двери, в которые ныряли с журналами учителя младших классов, предоставляя директору, завучу и учителям старших классов восстанавливать порядок и разбираться в этом очередном происшествии, зачинщиками которого, без всякого сомнения, снова была знаменитая компания из восьмого класса.
Наконец пробка рассосалась, Пиня, уронив со своей лысины кубанку, завалился набок и исчез в восьмом классе, щелкнув перед носом учителей пятками.
Директор Кузьма Иванович, завуч Дора Сергеевна и преподаватель биологии Ольга Матвеевна еще долго мыкались перед запертой дверью. Когда же она открылась, в классе сидели одни девочки, натянутый на швабры лозунг красовался перед доской, а под окном трещал мотоцикл Алика Рябова. Второй этаж был низко, и не раз уже ученики спасались от немедленной расправы, прыгая из окон в сад.
2
— Не понимаю, что происходит, почему! — Ольга Матвеевна мелкими шажками бегала по учительской, лавируя между стульями. — Ведь почти взрослые люди, а они... — Мирное, доброе личико Ольги Матвеевны сморщилось, по щекам потекли слезы.
Просматривая журналы, проверяя тетради, учителя шуршали страницами, скрипели перьями и только вздыхали. То, что творилось в восьмом классе, где в основном собрались ребята на год-два старше обычных восьмиклассников, упустившие несколько школьных лет по разным военным причинам, было непостижимо учительскому разумению. Заводилами «веселых» происшествий были Игорь Мищенко и Алик Рябов, их охотно поддерживали мальчишки из класса и даже девочки — Лена Штукина и Сима Бецкая. Некоторые ребята, подобно Володе Сопенко, подчеркнуто держались в стороне, но таких было меньшинство. Остальные же стихийно и беззаботно присоединялись к затеям так называемой «компашки» — лишь бы повеселиться. Класс этот будоражил школу, разрушал все, создаваемое с таким трудом.
А трудности — они еще вот, под рукой, и за порог выходить не надо. И все-таки сколько уже сделано! Если вспомнить, с чего они здесь начинали, то покажется, что прошло не несколько месяцев, а несколько лет.
В начале августа войска 4-го Украинского фронта освободили город, и уже через несколько дней была создана комиссия по организации школ. В нее входили учителя, уцелевшие при немцах, и Кузьма Иванович, присланный из госпиталя после тяжелого ранения в распоряжение гороно. Вместе с представителями Советской власти осматривали они полуразрушенные, загаженные здания бывших школ. Разве можно было поверить, что первого сентября дети сядут за парты? Ни парт, ни книг, ни тетрадей. Ни учителей.
Но все оказалось не таким уж безнадежным. Да так и бывает: стоит вбить в доску гвоздь для доброго дела, как и помощники найдутся, и молотки рядом застучат.
По городу развесили объявления: начата запись детей в школу, занятия с первого сентября. А рядом — обращение к населению с просьбой помочь в восстановлении школ. Объявление и обращение на трех языках: русском, украинском, польском.
Обращение собрало много добровольцев. Родители делали школьные доски, скамейки, приносили из дому столы, стеклили окна, белили стены, мыли полы. Они хотели, чтоб их дети учились в настоящих школах, ведь при немцах были только начальные — «абетки», в которых занятия проводились по сокращенной программе.
Детей учили писать, читать, считать — и только. Зачем холопам, предназначенным для роли рабочей скотины, настоящее образование?
В августе во Дворце пионеров, особняке, принадлежавшем в годы войны старосте города и сразу же отданном Советской властью детям, состоялось собрание учителей.
Учителей было мало: многие погибли, многие еще воевали. В педвузах проводились досрочные выпуски, учителя приезжали из других областей. Все, все было сделано для того, чтоб вернуть детям детство — возможность учиться и нормально развиваться.
Все они тогда — и опытные учителя, и вот такие девчушки из институтов, как Ольга Матвеевна — работали дни и ночи. И открыли школы к первому сентября.
И не только отпраздновали начало учебного года, но в первую же зиму, хотя было и голодно и холодно, провели олимпиаду, несколько интернациональных вечеров. Это были крохи, но как много значили они тогда! На вечера дети приходили с родителями. Взрослые украшали зал вышитыми рушниками, цветами, с благоговением слушали, как их дети читают стихи, поют. Здесь, в западных районах Украины, только в 1939 году ставших советскими, школа была не просто школой, в которой обучают, — она приобщала население к большой социалистической культуре, к Советской власти.
Тем обиднее, что в школе, хотя бы и в одном классе, происходит такое, что даже многоопытные учителя растерялись. По классу гуляло затертое, но совсем не безобидное изречение: «Вшистку едно — война!» («Все равно — война!»), принесенное кем-то с барахолки, где оно было популярным. Война — значит, можно не учиться всерьез, это сейчас не главное, а «под шумок» делать что кому хочется. Вот и устраивалось время от времени нечто подобное сегодняшнему шествию с анархическим лозунгом, заимствованным из кинофильма «Пархоменко», который шел в кинотеатрах города.
— Да, подобралась компания, ничего не скажешь, — произнесла завуч Дора Сергеевна, не отрываясь от тетрадей.
Ольга Матвеевна не может остановиться, ревет, как девчонка.
— Оленька, возьмите себя в руки. — Дора Сергеевна отрывается от тетрадей, подходит к Ольге Матвеевне, вытирает ее лицо своим платком.
— Заберите от меня этого Пиню-ю-ю...— Ольга Матвеевна умоляюще смотрит на завуча. Ей, молодой учительнице, особенно доставалось. На уроки биологии, как «натуру», приносили мышей, лягушек, пауков, прятали их в самых неожиданных местах. Для Ольги Матвеевны как урок в восьмом — так и слезы. — Ведь это мой инвентарь, а они таскают по городу... Пропадет — где я достану другой скелет?
Учителя невесело смеются. Кто-то шутит:
— Нужно заказать рыцарские доспехи в складчину, для уроков в восьмом.
— Лучше всяких доспехов ваши мужественные учительские сердца. — Директор Кузьма Иванович выходит из своего кабинета, разговор становится общим.
Дора Сергеевна отложила ручку: какая уж тут проверка тетрадей! Сказала:
