Читаем Совместимая несовместимость онлайн бесплатно
Совместимая несовместимость
Серия: Женские истории. Анастасия Комарова
Анастасия Владимировна Комарова
Романы / Современные любовные романыИ все-таки это случилось. Выходит, теорема верна...
Проснувшись посреди ночи, Иван обнаружил, что ее нет рядом. Он не придал этому значения — она часто уходит по ночам рисовать в гостиную.
С тихим, блаженным стоном он перевернулся на живот, чтобы уткнуться лицом в ее теплую подушку, так счастливо пахнущую детским маслом. И спокойно уснул.
Утром ее снова не было рядом. И вообще не было дома. Полминуты ему хватило на то, чтобы вспомнить, какое сегодня число и почему ей нужно было рано вставать.
Пока суставы в сладком, полусонном соприкосновении с теплом постели приходят в гармонию, обретая память друг о друге, душа его раздваивается в недолгой борьбе, когда уже такое привычное сочувствие снова одерживает верх над растерянным раздражением. Одним из чувств, которые он познал благодаря ей. Что заставляет ее подниматься в такую рань без жизненно важной необходимости? Так уж сильно желание пораньше окунуться в промозглый сиреневый сумрак городской осени?
А денек-то у нее будет длинный, утомительный. Еще бы! С самого утра — очередное страшное собеседование в некоей дизайнерской студии, где она почему-то мечтает работать, вечером — неизменный, как деревенская свадьба, и такой же бестолковый фуршет по случаю вчерашней премьеры, а ночью... Ночью он, Иван.
Он мысленно обругал ее — она сама попросила об этом вчера, после спектакля. Он постарался, но получилось все равно слишком ласково. Иван улыбнулся и пошел умываться. Нужно поторапливаться. К одиннадцати Пашка Итальянец записал его на стрижку, а опаздывать к нему — упаси бог!
Скоро, по-утреннему свежий, но все еще сонный — в общем, до неприличия довольный, Иван вполз в комнату, которая называется гостиной лишь потому, что в ней не спят. И чуть было не поставил кофе на лист бумаги. Плотный прямоугольник так удачно белеет на темном дереве низкого стола, будто его специально подстелили под чашку.
Вовремя испугавшись, он отвел руку. А когда увидел изображение на листе — испугался по-настоящему. Горячие черные капли неминуемо обожгли дрогнувшие пальцы.
...Несомненно, утренняя находка взволновала его сильнее, чем он хотел бы думать. И привычная сонно-расслабленная невозмутимость стала теперь обычной ширмой — застенчиво прикрывает невнятные, но упрямо нескончаемые трепыхания души, вдруг уподобившейся усталому любителю экстази на излете вечеринки. А иначе как объяснить, что, услышав всего-то название модной стрижки, он вдруг утонул в водовороте противоречивых ассоциаций? С одной стороны — чарующе-романтичных, рожденных мелодичной мягкостью перекликающихся английских слов, с другой — неприятных и пугающих, так как в их звучании неуловимо угадывалось нечто... не то научно-техническое, не то медицинское...
Desconnect Connection... Господи боже!
О существовании столь мудреного словосочетания Иван, вероятно, и не узнал бы никогда, если бы не Пашка Итальянец. Тот только что просмаковал эти новые звуки с рассеянным кокетством, за которым не слишком успешно, да и не слишком старательно попытался скрыть распирающее его горделивое самодовольство.
Пашка Итальянец — многообещающий и многовыполняющий молодой стилист. Не так давно он ярким колибри впорхнул в разномастный круг Ивановых знакомых с целью «...создания для тебя должного имиджа!». На самом же деле существует, кажется, лишь затем, чтобы время от времени подпитывать его комплекс неполноценности разными отрезвляющими восклицаниями.
Такими, как, например, сегодня:
— Боже, Ваня, какое ретро! Откуда этот свитерок — с дедушки покойного профессора?!
И это вместо поздравления.
Столь эксцентричная фраза прозвучала бы по меньшей мере странно в устах любого другого, но он — Пашка Итальянец. И это прозвище как нельзя лучше подходит к его набриолиненно-кудрявой шевелюре, отливающей всеми модными в этом сезоне оттенками шоколада — от белого до черного, горького, глянцевой оливковой коже, отполированной ежедневными медитациями в солярии, а также голубоглазому, курносому рязанскому лицу и хамовато-утонченным манерам.
— Disconnect Connection... — сказал Пашка Итальянец и тут же пояснил: — Переводится — «Соединенная Несоединенность».
И даже прекратил изящно двигать холеными наманикюренными пальцами над головой клиента, благоговейно вслушиваясь в отзвук невразумительных и оттого завораживающих его самого слов.
— Это что еще за бред? Какой такой конекшен?!
Глупо было думать, что Пашка заметит иронию в его вопросах. Маэстро был явно «в образе», а потому стал объяснять терпеливо и снисходительно:
— Техника стрижки такая... Видишь, вот здесь у тебя совсем коротко, а вот здесь — наоборот, очень длинно? — то ли спросил, то ли рассказал он. И, не дождавшись ответа, продолжил: — Абсолютное несоответствие длин и фактур, казалось бы — уродство? Ан нет — красота! Вот это и есть — «Соединенная Несоединенность»! На минуточку, са-а-амое актуальное направление в Европе! — окончательно входя в пафос, провозгласил Пашка.
Уловив в зеркале характерное движение — от таких пассажей брови у Ивана всегда невольно ползут вверх, он расплылся лукавой улыбкой. И так же улыбался, слушая раздраженный комментарий непонятливого клиента.
— Белиберда какая-то... — растерянно пробормотал Иван.
И тогда Пашка Итальянец доверительно сообщил:
— Да какая разница-то? В моей профессии главное — понты!
Он лишь на миг развел руки в шутливо-извиняющемся жесте, и тут же возобновилось гипнотизирующее сверкание серебристых ножниц.
Вот за это он и любит Пашку Итальянца. Этот талантливый и веселый педик примиряет его с раздражающей обязанностью — соответствовать внешне недавно приобретенному статусу модного драматурга.
Что и говорить, Пашка — настоящий профи. И привык общаться со знаменитостями... разного калибра. И в некоторой тонкости ему не откажешь — ни словом не обмолвился об успехе спектакля, безусловно понимая, насколько автора уже достали этим до него... А вот поди ж ты — рядом, на смешной футуристической тележке, вместе с расческами и кисточками ненавязчиво лежит сегодняшняя пресса. И «случайно» развернута на том самом месте — с обещанной хвалебной статьей.
Знакомый резкий и будоражащий запах свежей газеты. Прикоснувшись к прохладной бумаге, Иван ощутил легкое замирание в животе. Или в сердце. Нет, не из-за статьи — он уже примерно знает, что там написано. Хвалят. Тонко и стильно. Как и требуется.
Немного про постановку. Немного про актерский состав. Немного про пьесу — что, конечно, особенно приятно... И, как всегда, много про «это». Как же, сенсация, почти скандал! Который, кстати, и обеспечил столь громкий успех скромному камерному спектаклю.
«...Переворот в сознании...», «...новое веяние...», «артисты отказываются от денег и выбирают искусство!» — ну, закрутили как надо, даже не из мухи слона, а из букашки мамонта... Хотя... Доля правды здесь, безусловно, есть. И немалая.
— Добрый день, здравствуйте...
Елейный голосок профессионально-приветливо струится из губок, припухших от гормонального крема «Chanel», блестящих от жидкой помады «Givanchy».
— Не хотите ли чаю, кофе, воды?
Милая девушка, вся такая бежевая, от хитроумно высветленных прядей на челке до каблучков мягких замшевых туфель. В прошлый раз она тоже предлагала ему что-то. А может, не она. Они тут все одинаковые — это такой рекламный ход. PR. Имидж.
— Нет-нет, спасибо, не хочу...
Милая девушка покорно исчезает, давно привыкшая к его отказам.
Легкая вспышка стыда за небрежность тона быстро гаснет под наплывом вовремя подоспевшего раздражения. Да неужто хоть раз кто-то согласился на этот их дурацкий сервис?! Хотелось бы посмотреть, как он или она будет пить чай, задумчиво размешивая в нем собственные волосы. Сейчас-то они хоть падают на газету...
Иван поспешно сдувает влажные крошки волос, налипшие на Мишкины лицо и шею несоразмерно густой щетиной. И снова это легкое замирание внутри. Ему нет дела до текста — все читано-перечитано уже раз сто за последний год. Но фотография...
Значит, дело в фотографии. Второй раз за утро он видит изображение этого лица и уже успел устать от силы эмоций, которые оно вызывает. А ведь еще предстоит весь вечер общаться с оригиналом.
Вчера он этого не заметил. Не обратил внимания. Не до того было. Как-никак — автор! А вот она заметила. Внимательная. Как-никак — художница.
...На общей фотографии Мишка смотрит в сторону, явно не замечая объектива, так ловко поймавшего тот самый взгляд, то самое выражение лица, что потрясло его сегодня на портрете...
Яркая, пестрая послепремьерная суматоха, где уже перемешались артисты в гриме и критики в костюмах, режиссер в шарфике и VIP-гость в белых лаковых ботфортах. Тут же и Иван, с краешку, светится прилипшей улыбкой, нервно приобняв красавицу актрису.
В этой радостно-возбужденной толпе странно, почти неприлично выглядит, как всегда, красивое Мишкино лицо — без тени радости, хоть и с улыбкой, без намека на злобу, хоть и в таком контрасте с остальными, замученно-счастливыми мордами. Лицо ангела, добровольно выбравшего земную жизнь...
Осторожно, будто взрывное устройство, он положил газету на место.
Легкие, уверенные прикосновения надушенных рук и ритмичное позвякивание ножниц оказывали свое обычное действие. Он закрыл глаза и предоставил Пашке Итальянцу свободу самому решать столь важные проблемы, как длина волос на висках и макушке. Сам же тем временем продолжал безуспешные попытки понять, почему в двух бестолковых иностранных словечках ему вдруг послышались и обещание, и угроза...
Позже, смирясь с неотвратимостью предстоящей смены душистого, уютно-дорогого тепла на мокрый холод, он обернулся на уродливо-стильные двери салона, испытывая неожиданное удовольствие от того, как быстро и безжалостно осенний московский ветер расправляется и с модной укладкой, и с окружавшим ее терпким облаком дорогого парфюма.
Иван поднял воротник куртки — тот оказался холодным и мокрым. Задумчиво обходя лужи, он шел к дому.
На голове у него была «Desconnect Connection»...
Он даже не подумал разуться. Оставляя мокрые, густые следы, которые с готовностью глотает новый грязеотталкивающий ковер, быстро прошел в комнату.
Ему не терпелось снова взглянуть на портрет — не покидала глупая надежда, что рисунок просто померещился спросонья. Вторая надежда, не такая уж глупая, убеждала поверить в то, что, быть может, улыбка на нем была другой, не такой, как привиделось вначале...
Не оправдались ни та ни другая.
«Ну, в общем-то я так и думал... Всегда подозревал, что не бывает незаслуженного, внезапного счастья. Хотя заслуженное счастье — это что? Вообще издевательство какое-то...»
Потому-то и не очень удивился, увидев понимающую, сочувственную улыбку Мишки, обращенную к нему с портрета.
Кстати, как выяснилось, отсутствие неожиданности вовсе не смягчает удар — дыхание все равно с болью прервалось на целое мгновение.
И что она скажет ему сегодня вечером?
«Прости меня... Ты ведь все это знал...»
Конечно, он знал. И конечно, он простил. Полдела сделано, теперь ему лишь осталось научиться жить без нее. Без ее максимализма, без постоянной иронии, скрывающей слишком серьезное отношение к жизни. Без этого будет легко, но грустно. Настолько грустно, что сейчас он не может думать об этом.
Он, пожалуй, сделает вот что: откроет легкую, блестящую дверцу бара и нальет себе виски. Времени у него много, так что нальет побольше — столько, чтобы хватило на час-полтора одиноких раздумий, достаточных, чтобы прийти в себя. А потом все-таки пойдет на праздник. В конце концов, это и его победа тоже. А то, что она дается такой ценой, что ж... Это мы усвоили уже давно: хочешь что-то получить — плати. Да и цена не так уж велика. Просто все вернулось на круги своя. И грех жаловаться. А все равно больно.
...Серый воздух за окнами переполнен бодрым, агрессивно-напористым воем автомобильных гудков. Свист тормозов привычным шипом впивается в подсознание. На этом фоне дребезжание старого трамвая — тихая мелодия, уютная, успокаивающе-домашняя. От такого контраста становится совсем хреново — дурак, когда-то он об этом мечтал...
