Читаем Совиный волк онлайн бесплатно

С волком Бубо мы познакомились 22 июля.

Когда-то это было недавно. Так недавно, что протянешь руку – и дотронешься до алого, пахучего и, как говорят, опасного гриба – мухомора. А мне дела нет до того, что он опасный. Главное – красивый. И я первый раз в жизни вижу его, и он видит меня первый раз.

Потом казалось, что это было давно, настолько давно, что незадолго до этого затонула Атлантида и вымерли динозавры.

А теперь – ни то ни другое. Как будто стоишь на сопке и смотришь в даль. А там, вдали, они все вместе: и Атлантида, красная от мухоморов, и динозавры на ней, и, конечно, он – волк Бубо.

Мы встретились на Севере, таком крайнем, что за его краем ничего как будто и нет – только холодная тяжёлая вода, в которой живут мрачные тёмные рыбы.

Признаться, иногда мне было одиноко. Особенно полярными ночами. Так у нас, на Севере, называется время, когда ночь – не только ночью, но и днём тоже. Всё бы ничего, если бы не знать, что днём должно быть светло. А вот когда знаешь это, дневная ночь становится ещё чернее. И тогда приходит печаль, и время превращается в камень – ни ножек, ни ручек, чтобы добежать, дойти, добрести, доползти до света.

В такие ночи казалось, что Север – это пустыня, где нет ничего, кроме темноты и холода.

Но это только казалось.

Самое главное, что о нём нужно знать, – он северный и умный. Я даже не пойму, чего в нём больше – севера или ума. Встретить его – невероятная удача, потому что такой волк водится только за полярным кругом и редко-редко выходит на открытое место – поляну, или берег, или, например, посидеть на большом камне, покрытом ярким лишайником. У него чёрные глаза, как будто вырезанные из бархатной ткани, желтоватые клыки и самая обычная серая жёсткая волчья шерсть. Когти у него тоже есть, и, если его разозлить, мало не покажется никому! Живёт волк Бубо, как все другие волки, в норе, которую он обустроил в корнях старого дерева-сосны. Эта сосна стоит неподалёку от реки, что для любого волка важно: они любят пить. Нора его спрятана от чужих глаз ветками, землёй, листьями. И захочешь – никогда не разглядишь её. Никого он не пускает в своё волчье жилище, так что никто вам не расскажет, как у него там, внутри. Можно только представить себе глубокую нору, тёмную, с потайными комнатками, в которых Бубо хранит что-то ценное, о чём мы даже не догадываемся!

Когда мы встретились, у волка болел живот, и он соблюдал мышиную диету – не ел ничего, кроме щавеля и мышек.

– Я уже смотреть не могу на этих мелких хвостатых грызунов! – жаловался волк. – Они, впрочем, тоже меня не выносят. Но что я могу поделать? Живот!

И хотя волк Бубо мало чем отличается от обычного серого волка, всё-таки он очень особенный. Ростом с небольшую сову. И уши у него точно у филина, а вместо шерсти из ушей торчат пушистые пёрышки. Потому и зовут его – Бубо-волк, или совиный волк. Хотя точнее было бы «филинский», потому что, как он сказал, «бубо» означает «филин». На причудливом научном языке.

– Ударение – на первый слог! – уточнил он.

Если бы я была великаном или даже ребёнком великана, Бубо легко мог бы поместиться в моём кармане. И тогда я бы его называла «мой карманный волк». Но мне легче представить себя великаном, чем Бубо – сидящим в чьём-то кармане. Он слишком любит быть свободным, бродить, где вздумается, разговаривать с тем, с кем ему интересно, молчать с тем, кого он считает близким другом, и уходить, ничего не объясняя, от вредных и зануд. Мне посчастливилось: четыре раза мы виделись, и в одну из встреч он молчал.

22 июля волк сидел на берегу, следил за птенцами овсянки и всё знал о каждом растении и жуке, о крошечной полёвке и умном медведе, о птицах и рыбах, о камнях и воде. Он знал то же, что и все остальные. Только он знал первым.

Бубо внимательно посмотрел на меня, медленно опустил веки, медленно поднял их и спросил:

– Тебе грустно?

Я кивнула.

– Холодно?

Я снова кивнула, потому что, несмотря на то что всё ещё было лето, то и дело шли дожди, тучи как будто всем брюхом ложились на крыши, а ветер обрастал колючками, пока маленькими, но к осени они станут такими острыми, что лучше бы с ним и вовсе не встречаться, с этим ветром.

– Одиноко?

– Да…

– Значит, ты ещё совсем не понимаешь Север, – вздохнул волк. – Как ты вообще тут оказалась?

– Я здесь не оказалась, я здесь родилась, вон мой дом. – Я махнула в сторону серого кирпичного здания.

– Значит, мы оба родились за полярным кругом. Только по-разному видим одинаковые вещи. Это, пожалуй, и хорошо. Это даже отлично, что мы так непохожи. Потому что мне вот никогда не бывает одиноко. Даже когда я один. И всегда интересно, даже если никто не читает мне на ночь сказки. Ты же понимаешь, что мне никто не читает сказок?

Сложно представить себе того, кто решился бы прийти в волчье логово и читать сказку ему, серому, когтистому хищнику. Разве только другой совиный волк, но здесь на всю округу он был такой один-разъединственный. И к тому же ему не нужны были выдуманные истории, ему было интересно жить и так.

– А ты можешь научить меня видеть и по-волчьи тоже? – спросила я.

– Это не так-то просто. Как выучить чужой язык. Например, язык саамов.

Я знала, что в этих краях живут такие люди – саамы. Они разводят оленей, зорко поглядывают вокруг раскосыми глазами и говорят на странном языке.

– Вот ты знаешь, как зовут эту реку? – поинтересовался волк.

– Печенга! – уверенно ответила я.

Что-что, а название реки, у которой родился, знает каждый.

– И что, по-твоему, означает это слово?

Я никогда раньше не задумывалась, что слово может означать что-то ещё. А так как название реки всегда казалось мне тёплым и трескучим, как огонь, я быстро сообразила:

– Оно означает «печка» или «печенье»!

Последний вариант мне особенно понравился.

– Вот и нет! Я же говорил, это непросто – чужая речь! На языке саамов наша река называется «сосновая»!

«Ничего себе! – подумала я. – Хотя сосну, конечно, можно сжечь в печке, и будет тепло и трескуче. И можно на этом огне испечь печенье. Так что связь всё равно есть. Но пусть сосна лучше растёт себе и смотрит на реку».

– Я всё равно хочу научиться видеть по-волчьи, хотя бы попробовать, – настаивала я.

– Хорошо, – согласился волк. – Давай с начала. Вот это – Север. Вот это – река. Вон там, подальше, – высокие холмы. Правильно?

– Ну да.

– Ну нет! – зарычал волк. – Это взгляд чужака, который едет на поезде и видит в окне реку и сопки. Потому что Север – это крылья, лапы, копыта, потому что река – это планета, а сопки – это дом. Раз ты здесь родилась, ты должна это знать. Чувствовать!

Волк не на шутку разошёлся, он хотел мне всё рассказать, всё показать, наделить меня другим зрением, которым я смогла бы иначе увидеть наши заполярные земли. С тех пор всё, что я знаю о Севере, я знаю от совиного волка Бубо.

22 июля – последний полярный день. Солнечное время понемногу пойдёт на убыль, уступит место полярной ночи. И утром будет темно, и днём будет темно, и ночь никак не настанет, потому что никак не закончится.

– Но это несправедливо! – возмутилась я. – Почему у других нет полярной ночи? А мы должны жить без солнца!

– Потому что другие не знают, что такое полярный день, – спокойно ответил волк. – В природе и в жизни свои законы: всем даётся разное и неповторимое. Если ты не умеешь ценить то, что у тебя есть, как тебе сможет понравиться что-то ещё?

Я подумала, что и в самом деле полярная ночь, как и полярный день, – это что-то совсем незнакомое и непривычное для очень и очень многих. Но им дано другое – непривычное и незнакомое мне. И может, какой-нибудь островитянин, облокотившись о баобаб, или мексиканец, или вообще туземец украдкой мечтает: «Вот почему у нас нет полярного дня? Почему у нас так быстро темнеет?» А я помню, что на юге быстро темнеет: папа рассказывал про далёкие жаркие страны.

22 июля жизнь в Заполярье ещё совсем летняя, но перелётные птицы уже собираются на зимовку в Европу и Африку и скоро закричат, захлопают крыльями, засуетятся, улетят.

Бубо очень любил птиц – но не есть, а изучать их, наблюдать за ними. Любил перелётных – за то, что они всегда возвращаются в одни и те же места в течение многих лет, за то, что не боятся короткого северного лета и научились особенной дружбе. Да-да, на севере перелётные птицы строят свои гнёзда близко друг к дружке и высиживают яйца, поглядывая на соседей:

– Ну что, утка, сколько яиц греешь под пером и пухом?

– Сколько ни грею – все мои!

Правда, больше шестнадцати яиц в одном гнезде и не встретишь.

– Количество – не главное! – заявил волк. – Главное в птичьих яйцах что?

Я понятия не имела, что там может быть главным. Да и разве может быть главное у птичьих яиц? У птиц понятно: крылья и голос. Но у шариков из скорлупы…

– Главное – большие они или нет, – ответила я, потому что нужно же было что-то ответить. Я чувствовала: Бубо не любит, когда на его вопросы не отвечают.

– Конечно нет! И в жизни людей, и в жизни птиц значение имеет кое-что гораздо более хрупкое и тонкое, чем рост, размер и количество. Ты же не можешь сказать о человеке, какой он, зная только, высокий он или низкий?

Я видела тогда немного людей, потому что в нашем военном городке людей вообще было мало. Но я успела заметить, что одни радостнее, а другие – суровее, одни машут и улыбаются, отправляясь на аэродром, а другие – резко и быстро проходят по двору в сторону самолётов. И никогда улыбка не связана с ростом.

– Так вот, первое, на что нужно смотреть, – это цвет! – объяснил Бубо. – Именно цвет яйца расскажет о будущем крылатом существе. Если яйцо белое, значит, на свет появится тот, кто живёт в норе или дупле.

«Это, наверное, бойкие, весёлые птички, – решила я. – Подумать только – жить в дупле! Там можно устроить настоящий дуплистый переполох!»

– Утки и их родственники, – медленно и строго продолжал Бубо, – откладывают зеленоватые яйца – в знак связи с водой. А есть и такие птицы, которые не прячутся ни в дупле, ни в норе, ни у берега: их гнёзда легко увидеть на ветках или даже на земле. – Он загадочно помолчал и спросил: – Как думаешь, какого цвета скорлупа у яиц таких бесстрашных пернатых?

– Никакого! Они сразу рождаются! Без скорлупы! Потому что ничего не боятся! – тут же ответила я, но, как всегда, неправильно.

– Конечно, всё не так! – Бубо деловито цокнул. – Тут самая интересная история, потому что они откладывают яйца, которые по цвету похожи на то, что рядом!

– Чтобы голодные глаза их не заметили и острые зубы до них не добрались? – уточнила я.

– Примерно так, – сказал волк, блеснув клыком.

Он любил и других птиц – тех, которые остаются зимовать у нас: робких куропаток, зеленогрудых глухарей, красноголовых тетеревов, пёстрых лесных рябчиков. И не замёрзнут они – снег защитит их от холода: почти круглые сутки будут эти красивые птицы прятаться от мороза в снегу.

А пока ещё все крылатые в сборе – и те, кто улетит, и те, кто останется. Пока ещё полны жизни утиные гнёзда, уютно уложенные тёплым пухом, вороньи, сорочьи гнёзда из щепок и веточек, жилища тетеревов – незамысловатые ямки между камнями или кочками, спрятанные под перьями и травой.

– Есть среди крылатых тот, для кого наши края – настоящий курорт. Скоро он прилетит сюда на зимовку из царства Снежной королевы – с архипелага в Северном Ледовитом океане, – мечтательно произнёс волк и поднял нос к небу.

Я тогда понятия не имела, что такое ар-хи-пе-лаг. Само слово казалось мне похожим на динозавра из букв: вот-вот оживёт и набросится! Волк уже привык, что я ничего не знаю, и объяснил:

– Ар-хи-пе-лаг – это несколько островов-братьев. Они похожи друг на друга, и происхождение у них, как ты понимаешь, одинаковое.

– То есть они произошли от одних родителей? – уточнила я.

– От вулкана, материка или даже коралла.

– Ого! Ничего себе! Как так от коралла? У бабушки есть коралловое кольцо! Значит, от него тоже может произойти остров?

И я представила себе, как просыпаюсь однажды утром, а в квартире вместо квартиры – остров! И тут же мой остров населился умными дикими животными: в спальне устроился белый медведь, на кухне – тюлень, а в ванной разместился бегемот и принялся задумчиво жевать траву.

Бубо посмотрел на меня и махнул лапой: мол, кому я рассказываю про происхождение островов!

– Запомни главное! Архипелаг – это семья островов, которые всегда рядом.

«Вот бы и в жизни было так, – подумала я, – чтобы всегда рядом. Ведь получается это у островов! Но острова не летают, а папа всё время улетает в далёкие страны на большом сером самолёте».

Архипелаг, откуда к нам на зимовку спешит самая любимая птица Бубо, называется Новая Земля. Там живут страшнейшие из всех ветра, настоящие ледяные горы, и ещё там невероятно холодное лето. Так что наше Заполярье – это Африка для привыкшей к Арктике птицы.

– И, пожалуйста, не путай Африку и Арктику! – добавил волк. – Потому что ты можешь!

А птицу, о которой рассказал Бубо, зовут гага. Она и в самом деле удивительная. Во-первых, это утка, но большая, почти как гусь. И необычная! Гага умеет жить там, куда далеко не каждый рискнёт просто приехать. Она не боится ни колючего ветра, ни холода и почти в любую погоду кружит над морем или в самой воде перебирает лапами. И волны ей не страшны, и глубины она не боится, и научилась нырять как водолаз – очень глубоко.

– Скоро прилетит и мой старинный друг гагун, – радостно сообщил волк. – Он смелый и умный. Мы с ним знакомы уже девять лет. А так ему все двенадцать!

«Двенадцать лет! – удивилась я. – Какая старая птица! Старше меня!»

– А долго они живут, эти большие северные утки? – спросила я.

– Я бы желал моему другу прожить все тридцать семь лет – как прожил самый известный долгожитель среди гаг. И даже больше. Но увы, птица гага обычно навсегда улетает с земли, прожив восемнадцать лет в Арктике и восемнадцать зим у нас.

– Взрослые говорят, что восемнадцать лет – это немного. Почему тогда гага умирает?

– Понимаешь, умирают все. И тот, кто родился гагой, и тот, кто родился человеком, и даже тот, кто родился островом. Только каждому выдали своё время. И наверное, какой-нибудь мшистый камень смотрит на людей и не понимает: «Почему они умирают, не доживая даже до ста пятидесяти лет?»

– А ты понимаешь почему?

– Это не моё волчье дело! – взмахнул хвостом Бубо. – Моё дело – наблюдать, есть мышей, спать и радоваться, когда прилетит Папако – так зовут моего крылатого друга.