Читаем Соседи онлайн бесплатно

В чайную на пристани пришлось завернуть по настоянию Василия Павловича Барашкова: с самого начала путешествия старик искал случая купить в подарок сыновьям связку знаменитой волжской воблы, незаменимой, по его мнению, прикуски к бочковому жигулевскому пиву. Вывеску чайной Барашков заметил еще утром, когда сошли с теплохода и стали рассаживаться в экскурсионные автобусы.

Степан Ильич Кравцов, отставной подполковник, друг Барашкова, считал, что глупо спрашивать воблу в чайной, если ее не нашлось даже на городском рынке, где какие-то вороватые личности украдкой предлагали приезжим прозрачные мешочки с подсохшей паюсной икрой. Однако отговаривать Барашкова, зная его упрямство, Степан Ильич не стал и вместе со всей компанией, незаметно сложившейся за время поездки, потянулся к небольшому бревенчатому дому с высоким деревянным крылечком.

День выдался знойный, пыльный. Жара давила на город, на улицы, на дома, она делала вялой воду в фонтанах и сваривала листву несчастных деревьев. К тому же обедать сегодня пришлось не на теплоходе, а в городе, и от несвежей ухи (в меню значилось заманчиво: стерляжья) подполковника мучила изжога. Ступая по улежавшейся горячей пыли, он враждебно поглядывал на крепкую обритую голову Барашкова с двумя твердыми складочками на побуревшем затылке. Его злила невосприимчивость упрямого старика к усталости, к жаре, хотя одет он был совсем не по-летнему: в черный выходной костюм и новенькие запылившиеся штиблеты, одна из которых, как он жаловался, нестерпимо жала. Но нет, топает, и хоть бы ему что!

На взгляд Степана Ильича, чайная, куда Барашков, бесцеремонно схватив за руку Наталью Сергеевну, потащил с собою всю компанию, была типичной забегаловкой, и он представил, какая там должна быть духотища — топором не прорубишь. С какой стати он должен все это терпеть!

— Наталья Сергеевна, — сварливым голосом позвал Степан Ильич, — подождемте, ради бога, здесь. Ну его с этой дурацкой воблой!

Барашков оглянулся и покачал блестевшей голой головой. Жилистый, как корень хрена, он твердо держал шею на расправленных плечах. С годами в нем все заметней становился этот вот прямой постанов обритой головы, точно свидетельство сопротивления возрасту.

Вместе с Натальей Сергеевной остановился и четвертый участник сложившейся компании, профессор Владислав Семенович. Он один из четверых был умело и практично одет для летнего путешествия: в сандалиях, легкой разлетайке из пестрого ситчика, темные очки. Человек умеренный, воспитанный, профессор тем не менее чем-то постоянно раздражал Степана Ильича. Вот и сейчас — он же не его позвал!

Кажется, Наталья Сергеевна догадалась, что происходит с подполковником. Протянув руку, точно капризному ребенку, она позвала его с той милой, установившейся между ними простотой, которую Степан Ильич с удовольствием замечал только в ее обращении к нему:

— Идемте, идемте. Как вам не стыдно! Ну, идемте же!

А когда он подчинился, Наталья Сергеевна негромко, чтобы не слышал профессор, укорила:

— Вот вы упрямец какой! Василий же Павлович опять будет сердиться.

— Василий Павлович!.. Опять!.. — возмутился он, но уже без прежнего раздражения. — Это я буду сердиться! Я!

— Ой, ой, ну вас! — с притворным ужасом отступилась Наталья Сергеевна. — Как петухи, честное слово!

Подполковник и Барашков дружили с фронтовых времен, но давность их устоявшихся отношений сказывалась странно: несколько раз на дню они, как выразился профессор, заводились по любому пустяку. Наталье Сергеевне, вокруг которой, в общем-то, и сложилась компания немолодых предупредительных мужчин, постоянно приходилось улаживать их шумные ссоры.

Занятые своим разговором, Наталья Сергеевна и подполковник совершенно не смотрели на дожидавшегося профессора, и тот, почувствовав себя лишним, оставил их одних и пустился догонять Барашкова. Степан Ильич с удовлетворением посмотрел ему вслед. Давно бы так!

— Неловко… — спохватилась Наталья Сергеевна, застенчиво показав глазами на уходившего.

Спина профессора выглядела обиженной.

Подполковнику стало его жаль, но он возразил:

— Да ну!

— Давайте зайдем, — и Наталья Сергеевна потащила его к высокому крылечку. — Зайдем, зайдем, без разговоров!

Внутри чайной пахло той же прогорклой ухой, точно во всем городе кормили из одного котла. Ощутив во рту противную горечь, Степан Ильич выпрямился всем сухим стройным телом, завел руки за спину и с неприязнью огляделся. Солонки с крупной солью вперемешку с красным перцем, окаменевшая горчица, на окнах липучки от мух… М-да, неаппетитно!

— Степан, — позвал его от буфетной стойки возмущенный Барашков, — дожили, а? На Волге и без рыбы!

В поездке Василий Павлович походил на строгого хозяина, проверяющего свои владения после долгой вынужденной отлучки. Придирчивый глаз старика всюду находил тысячи досадных упущений, и спутники Барашкова уже привыкли, что обо всем вокруг он судит прямо и громко, нисколько не думая о том, что его слышит кто-нибудь кроме своих. Иногда Наталья Сергеевна ойкала и всплескивала руками, а профессор подавлял усмешку и крякал, — тогда Степан Ильич по-дружески делал предостережение, но всякий раз Барашков останавливался, начинал буреть и раздувать шею: «Да ты в уме, Степан? Или мы не у себя дома?» Впрочем, таким он был всегда, всю жизнь, и в танковой бригаде, насколько помнил Степан Ильич, его так и звали: каждой дыре гвоздь!.. Вот и сейчас он, откинув с плеч накаленный солнцем пиджак и отдирая от груди рубашку, оглядывал убогое помещение и высказывался во весь голос.

— Тебя ж не переспоришь, — упрекнул Степан Ильич, приближаясь вместе со своей спутницей. Наталья Сергеевна держалась за его локоть, словно испытывала необходимость в защите.

Еще не старая дебелая буфетчица, царившая за стойкой, приняла возмущенный возглас Барашкова на свой счет и с оскорбленным видом стала поправлять товар на витрине: ломтики хлеба с окаменевшими корочками сыра. Потом она скользнула взглядом по стройной фигуре отставного подполковника, выделила его одного из четверых и, подняв к многоэтажной увесистой прическе переспелые руки, отвернулась к зеркальцу, прислоненному на полке к бутылке «Перцовой».

— Эк!.. — хмыкнул Барашков, разглядывая замысловатую башню на голове буфетчицы, — На что у людей время уходит! А, Степан?

Буфетчица, не опуская рук, мрачно повела в его сторону подчерненными глазами.

— Василий, ты схлопочешь! — негромкой скороговоркой предостерег Степан Ильич.

В эту минуту Наталья Сергеевна затормошила его за локоть:

— Смотрите, смотрите, какая прелесть!

В помещении появились дети, мальчик и девочка. Мальчишка, в картузе и сапогах, с достоинством старшего вел девочку за руку. Когда дети проходили мимо, Наталья Сергеевна в умилении сцепила под подбородком пальцы. Дома у нее остался внук, и всю дорогу ее точило беспокойство, что молодые что-нибудь сделают не так и ребенок заболеет. Она уже была не рада, что отправилась в это долгое утомительное путешествие, и в каждом городе первым делом спешила на переговорный пункт. Так было и сегодня, и профессор Владислав Семенович иронически заметил, что теплоход пристает к берегу только затем, чтобы Наталья Сергеевна имела возможность позвонить домой. В последние дни ее уже ничто не интересовало, она считала часы, когда вернется.

— Братик и сестричка! — прошептала Наталья Сергеевна, наблюдая уверенную повадку мальчишки. Девочка в толстой длинной кофте и платочке шла за ним и диковато смотрела себе под ноги.

Усадив сестренку за пустой столик, мальчишка подошел к буфету и, поднявшись на носки, выставил над прилавком нос. Что он спросил, никто не расслышал. Величественно двигаясь за стойкой, буфетчица небрежно сыпанула на весы горсть конфет подушечек, смела их в тарелку, затем прибавила большой глазированный пряник, налила два стакана чаю.

Вытягивая руку, точно собираясь влезть на прилавок, мальчишка выложил зажатые в кулаке деньги; буфетчица смахнула их в коробку.

У девочки, дожидавшейся братишку, при виде лакомств блеснули глазенки. Мальчишка поискал, куда бы положить картуз, ногой придвинул стул и сел пировать.

Стакан обжигал девочке пальцы, мальчишка сам налил ей в блюдце. Пряник он разломил надвое, сравнил половинки и ту, что побольше, протянул сестренке. Она решительно замотала головой. Тогда он отдал ей меньшую, она взяла, откусила и, наклоняясь к блюдцу, вдруг улыбнулась, — вкусно.

— Нет, не могу! — простонала Наталья Сергеевна и, прослезившись, быстро пошла к дверям.

— У-у, крохотулечка! — неожиданно размяк и профессор и пальцем пощекотал девочке щеку.

С блюдцем в руках она совсем задичилась, втянула голову в кофту. На профессора строго глянул мальчишка: лезут тут, а чай стынет… Попить не дадут спокойно!

Подошел Барашков, молча расстегнул девочке кофту под горлом, и ей стало удобнее тянуться к блюдцу. Платочек она развязала сама, по-женски спустила на плечи.

— Деньги-то, — спросил Василий Павлович мальчишку, — в бабки наиграл?

Неторопливо наливая из стакана в блюдце, мальчишка утер лоб и ответил:

— Траву сдавали.

— А, вон как! Ну, тогда совсем молодец.

Спутникам своим, умиляющимся взрослой повадке ребенка, Барашков объяснил:

— Для нас старались. А то сунешься в аптеку — того нет, другого нет. Ромашки даже не стало. Будто совсем уж на асфальте живем! Молодец! — Василий Павлович одобрительно похлопал мальчишку по плечу и отошел от стола.

— Послушайте, — засекретничал с ним Владислав Семенович, — может, им купить чего? Шоколадку?

Барашков решительно потряс обритой головой:

— Не возьмет. «Что я вам, — скажет, — побирушка?»

Профессор оглянулся на детей, подумал и ничего не сказал.

Брат и сестра напились чаю и стали собираться. У мальчишки был сытый, немного усталый вид. Прощаясь, он подал руку Барашкову, как своему, остальным кивнул. На крыльце он надел картуз и взял сестренку за руку.

— Хозяин! — изрек Барашков. — А, Степан? Этот не пропадет.

Профессор снял свои темные очки и, покусывая кончик дужки, смотрел вслед уходившим детям с грустным выражением. Недавно на палубе в общем разговоре он высказался в том смысле, что многие современные молодые люди настолько привыкли сидеть у родителей на шее, что затянули свое детство, а вернее, иждивенчество до безответственности. Впрочем, вина здесь и родителей. Верный своей иронической манере, он пошутил: «Главное — довести детей до пенсии, а там уж они как-нибудь сами». И вот — такой крохотный и такой самостоятельный!

К теплоходу все четверо возвращались в задумчивости, без разговоров.

По разбитой дороге к пристани, переваливаясь на кочках, в клубах пыли пробирались автобусы. Разомлевшие туристы тащились из последних сил. Почти у каждого на шее висел фотоаппарат. Степан Ильич всю дорогу посмеивался над болезненной страстью к фотографированию и донимал Барашкова, что тот не утерпел и уговорил кого-то несколько раз щелкнуть его на фоне исторических зданий и монументов: засвидетельствовать родным и знакомым факт своего посещения этих мест.

На берегу среди обессиленных зноем туристов вертелся бойкий человечек с воспаленным шелушившимся лицом. Кланяясь, он сыпал прибаутками и подставлял ладонь. Подавали слабо. Завидев Наталью Сергеевну в сопровождении мужчин, человечек подбежал и сорвал с головы кепчонку.

— Дамочке ор-ригинальной! Мужчинам достойным! — И зорко смотрел, не полезет ли кто в карман.

Компания прошла мимо, избегая глядеть в его просительные и в то же время нахальные глазки.

— Папаш-шки, мамаш-шки! — зачастил пропойца, заметив колебания Натальи Сергеевны. — Бр-ратишки, сестренки! Не на синий бостоновый костюм, не на зеленую велюровую шляпу пр-рошу я вашу тр-рудовую копейку… Не я пр-рошу, ор-рганизм просит! — воскликнул он с надрывом и ударил себя в грудь.

Лишь Наталья Сергеевна остановилась и достала кошелек. Пока она рылась, отыскивая мелочь, пропойца показал понимание человеческой души: уловив ее смущение, он негромко произнес что-то о руке дающей, которая не оскудевает. Устыдившись своей скупости, Наталья Сергеевна сунула ему бумажный рубль. Он принял милостыню небрежно, двумя пальцами, в полупоклоне поискал ее взгляда, но она не захотела благодарности и побежала догонять своих.

Молчание мужчин, когда она их догнала, показалось ей осуждающим. Каждый принял ее поступок как укор себе в недостойной скупости. Степан Ильич, с руками за спиной, не смотрел по сторонам и первым направился к спущенному с теплохода трапу. Неприятный случай с развязным пропойцей усилил ощущение усталости. Целый день на ногах, да еще по такой жаре!

— Лодырь! Ох, лодырь! — проговорил Барашков, оглядываясь с трапа. — Драть его некому.

— Перестаньте, — тихо попросила расстроенная Наталья Сергеевна. Ей казалось, что, остановившись и подав милостыню, она в чем-то подвела своих постоянных спутников.

Усталость и раздражение прошли, едва Степан Ильич пустил в душевой кабине обильную, не особенно горячую воду.

Мытье, свежее сухое полотенце, чистое белье вернули ему ровное расположение духа, и он с раскаянием вспомнил, что, отправляясь прямо с трапа в свою каюту, ни словом не перемолвился с Натальей Сергеевной, не назначил ей, против обыкновения, встречи на палубе, чтобы погулять час-полтора, оставшиеся до ужина. «Невежливо-с!» — упрекнул он себя и, закончив одевание, бодро отправился наверх.

Вечерело, теплоход готовился к отплытию. Сердитые матросы бегали по палубе и старались быть вежливыми с пассажирами, которые им сейчас особенно мешали.

Неторопливо обходя уголки, где могла быть Наталья Сергеевна, подполковник все больше корил себя за несдержанность характера. Что стоило повернуться и спросить: «Наталья Сергеевна, как обычно, да?» Эти час-полтора перед ужином были для них лучшим временем. Днем, в поездках, и вечерами, после ужина, вокруг постоянно народ, компания, а сейчас, пока идут приготовления, можно и вдвоем постоять.

Невольная размолвка была досадна еще и потому, что завтра путешествию конец, значит, сегодня последний вечер, последние минуты, последний разговор. Степан Ильич ругал приставшего на берегу пропойцу. Из-за него так получилось!

На нижней палубе, сразу за рестораном, где между белевшими столиками скользили нагруженные подносами официантки, находился тихий шахматный уголок. Степан Ильич издалека услышал ненавистный вульгарный стук костяшек домино. Ну так и есть! Он непременно повернул бы назад, но, к сожалению, пройти на другую сторону, минуя этот уголок, было невозможно. И он заранее принял надменный, неприступный вид.