Читаем Сорок роз онлайн бесплатно

Распахнув ставни, Мария закрыла окно, подняла руки, взялась за гардины — тонкая, прозрачно-белая ткань с легким шорохом сомкнулась у ног. Таков был ежеутренний ритуал, повторявшийся возле каждого окна. В лиственном уборе, укрывающем всю южную стену дома, жужжало лето, но в окрестном ландшафте уже сквозила усталость, легкая осенняя расслабленность. Дымка отодвинула горы в нежную даль. Берега мягко обнимали блеклое озеро, утренняя прохлада дышала садовыми ароматами. Рыбой пахнет? Нет, ни капельки, погода будет хорошая, а стало быть, важный вопрос — что надеть? — можно считать решенным. На сегодняшний торжественный ужин она наденет платье от Пуччи.

Мария — дама стильная. Без легкого макияжа она никогда вниз не спускалась, вот и сейчас поспешила в ванную, чуть подрумянила щеки, поплевала в коробочку с тушью и тщательно накрасила ресницы. Перехватила в зеркале собственный рассеянный взгляд, шедший из глубин души и окружавший ее ореолом загадочности. Сегодня 29 августа, день ее рождения. Мария знала, что ей предстоит. Когда позвонят в дверь, она откроет, встретит посыльного с цветами и радостно всплеснет руками.

На день рождения Макс всякий раз присылал ей сорок роз.

Вещи ветшают и разрушаются медленнее, чем люди, намного медленнее. Старый роман или шелковый зонтик разве что чуточку запылится, тогда как рука, что держала эту книгу или зонтик, давным-давно истлеет. Ведь так надо полагать? Или нет? Мария поцеловала старуху экономку в седую макушку, в ответ та устремила на нее удивленный взгляд больших, всегда чуть слезящихся глаз — будто она тут совершенно чужая. Закутанная в шерстяные кофты и шали, Луиза сидела у кухонного стола и, держа в правой руке ножик, а в левой — картофелину, словно бы размышляла о том, может ли существовать логическая взаимосвязь между ножом в правой руке и картофелиной в левой. Превращая себя в предмет меблировки, Луиза продлевала свою жизнь.

— Хорошо ли спала, милая?

Никакого отклика, разумеется.

Сын Марии тоже сидел за столом. С надкусанным бутербродом в руке, неотрывно глядя в учебник математики. Мария знала, нынче у него письменная контрольная. Она тихонько кашлянула, прикрыв рот тыльной стороной руки, и деликатно произнесла:

— Будь я твоей ровесницей, наверняка бы тоже не преминула немножко посмеяться над правлением Союза инструкторов по автовождению.

Никакого отклика, разумеется.

Подобно ей самой, сын принадлежал, пожалуй, к числу сов и сквозь утренние часы пробивался с трудом: казалось, мир грез стремится удержать его в своих упругих путах. На контрольную он определенно опоздает, но, похоже, его это не волновало. Непомерное честолюбие ему не свойственно. Жить — вот что главное, иной раз говорил он.

— Помнишь, — снова начала она, — недавно я рассказывала тебе об этом функционере. Черная кожаная куртка, желтая рубашка, брюки с широкими манжетами, высокие шнурованные башмаки. Нахальный. Прямо-таки назойливый. Я, разумеется, сказала, что ты очень занят, но, к сожалению, это не помешало ему пригласить тебя на международный матч. По футболу, — уточнила она. — На столичном стадионе.

Он встал, скрестил руки на груди, прислонился к стене.

— Твой отец надеется, что ты примешь приглашение. На конгрессе, посвященном перспективам Международного союза инструкторов по вождению, ему предстоит держать торжественную речь, и это выступление для него очень важно, так он просил передать.

Руки у сына красивые, тонкие, он мог бы замечательно играть на фортепиано, а высокая фигура прямо-таки создана, чтобы прислоняться к стенам или деревьям. Хотя даже стоя он оставлял сонное впечатление — вертикальная горизонталь. Как и его отец, он был ловцом человеков, главным образом женщин, и все его любили, в том числе и старуха Луиза.

— Большинство парламентариев лоббируют, — продолжала Мария. — Дядюшка Фокс поддерживает фармацевтическую промышленность, а твой отец — Национальный союз инструкторов по автовождению. Конечно, в итоге завязываются определенные дружеские отношения, определенные зависимости. Как бы то ни было, господа из Союза приглашают тебя на международный матч. Места стоячие. По словам функционера, на стоячих местах веселее, там находишься в гуще простого народа.

Как супруга политика, Мария привыкла к сложным обстоятельствам и дипломатией владела блестяще, но здесь, в собственных четырех стенах, все чаще опасалась потерять почву под ногами. Разумеется, сын пошел в нее, по крайней мере натурой. Он воспринимал мир так же, как она, даже в своих слабостях и талантах походил на нее. Был смыслом ее существования. Она жила для него. Для него и им. Но возможно, ее любовь была чуть слишком велика. Наверно, и с Мадонной, имя которой она носила, было так же. Как она, поди, изумлялась, когда ее сын превращал воду в вино, воскрешал умерших, а в конце концов превратил себя, Бога, в смертного! Прислонясь к мойке, она наблюдала, как сын бросил усталый взгляд на часы, и вдруг сообразила, что вот только что допустила маленькую оплошность. И попыталась исправить промах:

— Знаешь, упомянув о простом народе, я ни на что не намекала, дорогой мой! Для меня не имеет никакого значения, что Падди из простой семьи.

Сын недоуменно уставился на нее, потом кивнул. Несомненно, извинения приняты. Помнит ли он, что сегодня 29 августа? Скорее всего, да, но Мария спустилась вниз не затем, чтобы получать поздравления, а только из-за приглашения на футбол.

— Может быть, — с улыбкой сказала она, — поужинаете сегодня вечером на террасе, ты и твои друзья. Надо воспользоваться последними летними деньками.

Он опять кивнул, пихнул книгу в папку, которую сунул под мышку, и ушаркал к гардеробу. Не спеша, будто времени у него сколько угодно, надел длинный, темный шелковый плащ. В этом плаще он казался еще более долговязым, чем обычно, и в круглых очках а-ля Джон Леннон, в серебристом жилете, в линялых джинсах и высоких шнурованных башмаках смахивал на эксцентричного английского помещика. Шелковый плащ наверняка извлечен из домашних запасов. Либо найден в ателье, либо внизу, в подвалах, где в вечном плену коротала свои дни целая армия портновских манекенов.

— Завтра к полудню я вернусь! — крикнула Мария ему вдогонку, и тотчас послышалось дребезжание закрывшейся входной двери. Музыка дома! В верхнюю половину двери был вставлен гербовый витраж — светло-красное церковное стекло, просвечивающее на утреннем солнце, а на нем ножницы с разведенными концами, знак цеха портных.

Невольно она поспешила за сыном. Если надумаешь присоединиться к нам, будем очень рады! — хотелось ей крикнуть вдогонку, но было уже слишком поздно. Вообще-то она все время опаздывала, во всем.

Мария стояла у двери.

Сын направлялся к гаражу.

Что-то вроде приватной мифологии. Ее семья, в незапамятные времена переселившаяся сюда с востока, сама присвоила себе этот герб. Лезвия ножниц напоминали расставленные ноги, а овальные головки с отвращением смотрели в разные стороны. Или наоборот? Собирались поцеловаться? Ребенком она думала, что красный цвет символизирует утреннее небо над Галицией, а сейчас, когда она ждала посыльного с цветами, стекло сияло как розетка в церкви монастыря Посещения Елисаветы Девой Марией. Так было всегда. Однозначный ответ здесь не получишь, ножницы есть ножницы… ножницы… ножницы…

Придумал герб ее дед, Шелковый Кац. Большинству посетителей он нравился, хотя они обыкновенно связывали его с Максом Майером, политиком, который снискал известность тем, что потребовал обрезать косицы, то бишь покончить с пережитками. О том, что предки Марии, Кацы, некогда играли первую скрипку в пошивочной отрасли, никто теперь знать не знает, и ничего удивительного тут нет: слово «мода» — синоним преходящности. Что нынче en mode, [1]завтра уже pass'e. [2]

Мария сунула в тостер два ломтика хлеба, отошла к окну и стала смотреть, как сын выводит из гаража свой мопед. Снова ей бросились в глаза его длинные руки, и она почему-то подумала, что в ласках им, наверно, свойственна некоторая неловкость. В этом отношении Падди ему весьма под стать. Падди — маленькая, крепкая, самоуверенная, общительная, и по всем предметам одна из лучших, в первую очередь по математике. Ее мешковатые свитеры скрывали небрежную чувственность, и, когда она, стуча деревянными сабо, вместе с приятелями сына входила в дом, Мария всякий раз невольно прятала улыбку. Сабо! Прямо как в пору чумных эпидемий, когда зараженные должны были трещоткой предупреждать о своем приближении, чтобы здоровые успели уйти подальше. Ворота гаража с лязгом захлопнулись, мальчик нажал педаль стартера и покатил прочь, только полы плаща флагом реяли за спиной.

— Луиза, — сказала Мария, — в девять позвонит посыльный с цветами. С букетом из сорока роз. Помнишь, чт'o это означает?

— Да.

— В самом деле?

Луиза кивнула, с лукавой смешинкой в глазах.

— Надо же! Ты вспомнила о моем дне рождения?

Мария прикусила губу.

— Боюсь, я совершила ошибку, — тихо призналась она, — маленькую, но все-таки. Напрасно завела разговор о приглашении на футбол. Господи, ну почему Макс, как назло, лоббирует этих инструкторов! Тут я прекрасно понимаю сына, вся эта функционерская мишпоха не вызывает у меня симпатии.

Хромированный тостер с громким щелчком выплюнул подрумяненные ломтики. Она собрала на поднос все, что нужно для завтрака, но, прежде чем выйти на террасу, приготовилась встретить посыльного. Наполнила водой хрустальную вазу, поставила ее в гостиной на толстое стекло стола. Рядом расстелила газету и положила набор инструментов, словно предстояла хирургическая операция. На церкви Святого Освальда пробило восемь, и Мария вмиг замерла в том состоянии, которое называла мое межвременье.Не шевелясь, ждала, когда часы в гостиной тоже отмерят полный час, но ожидание затягивалось, затягивалось, затягивалось, потому что стенные часы неизменно чуть отставали, и таким образом, хотя те и другие часы отсчитывали одно и то же время, возникал крохотный кусочек настоящего, межвременье. Затем раздавался хрип, дребезжание, и — бом! бом! бом! — в доме Кацев тоже сравнялось восемь утра. В гимназии началась контрольная по математике, а ее сын еще ехал на мопеде вдоль берега озера.

Господи Боже мой, как же давно она его родила! Он был исполнением всех ее желаний, величайшим счастьем ее жизни, и тем не менее, и что ни говори: она не любила вспоминать о том времени. Карьера Майера тогда находилась в застое. В национальный парламент он вступил полный огромных амбиций, однако вскоре обнаружил, что ему не дают их осуществить. Его прозвали Майером Третьим — да-да, именно так, Майер Третий! — и отправили в задние ряды, на задворки сослали. И винил он конечно же не себя, а ее. Ему-де одиноко в столице без жены и ребенка, а это якобы мешает ему произносить пламенные речи и пробиться в число лидеров фракции. Либо ты переезжаешь ко мне, требовал Макс, либо мы расходимся. Мария отказалась. Пришлось, другого выхода не было. Она родилась здесь и выросла, здесь жила ее история, и видит Бог, сколько труда положили Кацы, чтобы пустить корни на этой земле, что изначально являла собой малярийное болото. При всем уважении к майеровской карьере у Марии никогда бы не хватило духу продать свое наследство и отправить Луизу в богадельню.

Мария.С домом я не расстанусь.

Макс.Тогда я подаю на развод.

Когда разгорелась семейная война, Фокс обратился к автомобильному лобби и намекнул, что, по мнению руководства партии, у Майера большое будущее. Лобби клюнуло и предоставило в распоряжение Майера автомобиль, сперва «форд-таунус», а позднее, когда он действительно пошел в гору, шикарный «БМВ». Тем самым проблема была решена. Мария с сыном осталась в родительском доме, но изъявила готовность как можно чаще приезжать в столицу, чтобы вместе с Максом ходить на приемы, открывать выставки и устраивать обеды. С тех пор она и жила на два дома, играла две роли, сначала ездила на «форде», а теперь уже несколько лет — на «БМВ». Эти поездки туда-сюда ее не тяготили, напротив, от предков она унаследовала тягу к кочевой жизни и обычно получала удовольствие, когда, сидя за рулем, мчалась по равнине — то к мужу, то к сыну. Здесь, в доме Кацев, она целиком и полностью была матерью, а в столице, где Майер жил в гостиничных апартаментах, — его супругой.

Вот и сегодня ей предстояло поехать в столицу, и перед отъездом надо было сделать еще кой-какие дела. С минуты на минуту позвонит посыльный с цветами, потом она приготовит мальчику ужин, сводит Луизу в туалет, соберет чемоданчик, наденет дорожный костюм, наведет красоту и — Господи, уже девятый час, пора приниматься за дело! Макс, конечно, человек великодушный. Марии он без устали повторял, что они дети эпохи, а не дети своих родителей. Однако на пунктуальность его великодушие не распространялось. Тут он бушевал как фельдфебель, а самое ужасное — напирал в слове «пунктуальный» на букву «т», «пункт-т-т-туальный», т-т-т, словно безжалостные рывки часовых стрелок: т-т-т! Кошмар! Вот и сегодня ровно в шесть он будет стоять у окна в своих апартаментах, уже в смокинге, сунув правую руку в карман брюк, тень на фоне светлого вечера, и, если она опоздает на минутку-другую, с убийственной твердостью произнесет свою сакраментальную фразу: «Мария, ну наконец-то!»

Мария, ну наконец-то…

Думаешь — и задумываешься. Едешь куда-нибудь — и опаздываешь. На террасе Мария опустилась во влажное от росы плетеное кресло. Пел дрозд; воробей прыгал по подносу; небо наливалось голубизной. Она с хрустом надкусила тост, намазанный тоненьким слоем масла, и, как всегда по утрам, выпила две чашки чаю. Подошла к перилам, закурила первую сигарету. По левую руку, на восточном берегу, из дымки мало-помалу проступал городок, прогулочный пароход, из трубы которого уже тянулся дым, вот-вот отвалит от пристани.

Да, она придумала, как порадовать молодежь: устроим на террасе иллюминацию!